– Отнеси пальто, Федя, – с улыбкой сказала Саня тоном хозяйки.

Федя забыл, что сам еще не разделся. Он захватил Санино пальто и пошел в прихожую.

На пороге комнаты он остановился и, как часто случалось с ним, с восхищением залюбовался Саней.

Она сидела теперь за столом и, склонив голову, перечитывала письмо Игоря. Не было на свете более нарядной отделки к простому вишневому платью, чем ее собственные блестевшие на солнце косы. Одна коса спускалась на грудь, другая золотистой полоской лежала на спине. Нежный румянец горел на щеках Сани.

Как хотелось в этот момент коснуться губами ее волос, дотронуться руками до ее рук! Но сделать это Федя не посмел.

Он подошел к столу и сел рядом.

– Твой Игорь, – серьезно сказала она, указывая на письмо, – самовлюбленный эгоист. Удивляюсь, почему тот случай, о котором он пишет, окончился только извинением перед профессором…

Саня встала и с письмом в руках прошлась по комнате. Она остановилась напротив Феди, глядя на него блестевшими возмущением глазами.

– Над такими студентами надо общественные суды устраивать, а ты, я знаю, и теперь будешь оправдывать своего друга!

Саня замолчала, ожидая ответа.

Федя осторожно потянул ее за руки, посадил на прежнее место.

Он любил в ней эту горячую непримиримость ко всему, что казалось ей ненужным, нарушающим красоту жизни.

– Я не оправдываю Игоря, – покачал он головой, – но сердиться на него вот так, как сердишься ты, не могу. Он мой друг, Саня. А в понятие этого слова я вкладываю очень глубокий смысл. Раз он мой друг, значит, я принял его всего, со всеми недостатками. В нем хорошего больше, чем плохого, и достоинства его гораздо выше, чем, например, мои достоинства. Он – талант! Он честен в отношениях к людям. Это большая редкость, Саня! Он прямо скажет человеку: «Ты дурак, и я с тобой знаться не желаю». А я подумаю так, но не скажу. Буду душой кривить, чтобы дурака не обидеть. Кто же прав? Одни скажут – я, другие – Игорь.

– Прав ты, – убежденно заговорила Саня, – потому что люди в отношениях между собою должны проявлять такт. А твой приятель так нетактичен! Где же его ум?

Саня помолчала, придвинула к себе бумагу, чернильницу, взяла в руку резную деревянную ручку.

– Ну, как же мы начнем письмо директору ильинской школы? – спросила она, давая понять Феде, что разговор об Игоре закончен.

Весна наступила в один из дней апреля. С утра падал снег и буянил, колючий ветер. Но вдруг он стих, тучи разорвались и скатились за горизонт. Теплые лучи солнца обняли землю и, точно наверстывая потерянные дни, погнали по овражкам, улицам и взгорьям шустрые снеговые ручьи.

Минувшая зима не прошла для Маши даром. Теперь после обхода или приема больных она не плакала по ночам. Неуверенность в своих силах не терзала ее. Напротив, с каждым днем крепло в ней убеждение, что она совершенно необходима здесь, в этой небольшой, затерянной в тайге деревне.

Маша не раз с удовольствием перебирала истории болезни окрестных жителей, которых она подняла с постелей и вернула к труду.

Несколько раз она перечитывала листок, заполненный крупным почерком.

«Никита Кириллович Банщиков. 32 года. Бригадир рыболовецкой бригады. Холост. Никогда не болел никакими болезнями».

Она улыбнулась последней фразе. «Должно быть, это правда», – думала она, и в памяти ее вставал рослый, широкоплечий, немного грузный для своего возраста Никита Кириллович со здоровым бронзовым загаром на лице.

Ночи напролет просиживала она у постели, не выпуская из рук его горячую руку с замирающим пульсом. Ей вспоминались его блестящие карие глаза, устремленные поверх ее головы. Необычный их блеск она объясняла высокой температурой. Но и потом, когда он был совсем здоров, она с удивлением смотрела на его сияющие глаза, полные жизненной силы, здоровья и мальчишеского любопытства.

Врачи, сестры и санитарки любили Никиту Кирилловича. Он не докучал обычными для больных капризами, не жаловался, ничего не требовал. Он развлекал всю палату рассказами о жизни рыболовецкой бригады. Возможно, что в его рассказах было много фантазии, но больные с удовольствием слушали их, забывая о болях.

И вот неожиданно в один из воскресных дней Никита Кириллович появился у Маши. Он вошел в ее комнату, большой, по-медвежьи угловатый, смущенный, и нерешительно остановился в дверях.

Маша обрадовалась ему, вскочила из-за стола, за которым писала письмо матери.

Никита Кириллович шагнул от порога, принимая ее руку в обе свои.

Усевшись на стул напротив Маши, он сказал:

– Давно собирался зайти к вам, да хотелось с подарочком, а он, как назло, в руки не давался.

Он быстро вышел на кухню и вернулся с мешком, из которого торчала огромная голова осетра.

Сельские пациенты не раз приходили к Маше с корзинами яиц, кринками сметаны, только что заколотыми курами, но она была неумолима и подарков не брала.