Агриппина Федоровна внимательно присмотрелась: лица сосредоточенны, в глазах живой интерес… Вот Стася… Зачем она в литературном кружке? Литература ее не занимает. Она совсем забросила учение, думает только о Сафронове…

Сафронов… Агриппина Федоровна на секунду задержала взгляд на его стриженой голове. Нужно найти путь к нему. Может, все эти чудачества характера наигранны, как часто бывает в этом возрасте?

Вера… Она увлечена наукой и театром, эта девочка живет разумом, может быть, даже чересчур для своих шестнадцати лет. Может быть, вот ей-то и надо было бы по-настоящему подружиться, ну, хотя бы с Новиковым. Агриппина Федоровна не замечает, что, сохраняя все ту же нетерпеливую тишину, воспитанники ее с удивлением смотрят на нее и думают: «Что же она молчит?»

– Агриппина Федоровна, – с улыбкой говорит Новиков, – вы хотели говорить о любви.

– Да, да, – поспешно отвечает она, – поговорим о любви. Я не собираюсь читать вам лекции на эту тему и даже брать на себя какое-то вводное слово к беседе. Я думаю, что вы сами зададите те вопросы, которые вас волнуют, и мы совместно попытаемся их разрешить.

Снова становится напряженно-тихо. Вопросы у каждого есть, но никто не решается заговорить первым. Наконец в кресле поднимается Новиков. Все поворачивают головы в сторону Феди и с любопытством смотрят на него.

Новиков, отчаянно жестикулируя руками, что бывает с ним в минуты смущения, говорит:

– В нашем классе есть ученик, который дружит с девочкой, своей сверстницей из другой школы. Они дружат давно, с пятого класса. Но ей приходится дружбу свою от матери скрывать. Не дай бог, если мальчишка этот зайдет к ним в дом: мать считает это неудобным. Вот они и скрывают от всех свои отношения, встречаются не дома, не в обществе друзей и родителей, а где-нибудь на улице.

Шум покрывает последние слова Новикова. Раздаются возгласы:

– Многие учителя так же относятся к дружбе девочек с мальчиками!

– Но я не об этом хочу сказать. Говорить я не умею, все вокруг да около, – отчаянно жестикулирует Новиков. – Я хочу сказать вот о чем. Нередко взрослые говорят нам: «Вам надо учиться, а не романы разводить». А учиться мы будем очень долго. Я, например, убежден, что учиться буду до старости. Следовательно…

Бурный смех прерывает слова Феди.

– Ты полюбишь в возрасте Мазепы, – спокойно и мрачно говорит Сафронов.

Стася прикладывает руку к груди и с замиранием сердца, вся подавшись вперед, смотрит на Новикова. Он говорит то, что волнует ее: в самом деле, когда же можно любить?

– Ну и что же вы думаете по этому поводу? – с явным любопытством спрашивает Новикова Агриппина Федоровна.

– Я думаю вот что, – отвечает Новиков, – любить можно всегда, потому что в каждом возрасте своя любовь. Любовь шестнадцатилетнего парнишки очень простая и хорошая любовь, она совсем, наверное, не такая, как в двадцать лет, мне даже не хочется называть ее любовью, мы потому в своей среде и говорим не «любить», а «дружить». Лев Толстой в «Детстве» описывает, как Николенька влюбился в Катеньку. И какими хорошими словами описывает он это чувство. А Наташа, Соня, Николай в «Войне и мире»?

– Правильно! – шумно поддерживают Федю.

– А у Алексея Толстого в «Детстве Никиты»? – краснея, говорит Чернилин. – Никита тоже влюбляется в девочку, и автор не порицает его.

– Маркс в свою будущую жену Женни фон Вестфален влюбился юношей, – мрачно вставляет Сафронов.

– Вы как будто не кончили своей мысли, Новиков, – говорит Агриппина Федоровна, обращаясь к Феде.

– Я убежден, что любить можно всегда. Кому это дано, как Льву Толстому, с пяти лет, кому в шестнадцать, а кому и в шестьдесят, как Мазепе… – продолжал Федя.

– «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны», – громко запел Чернилин.

Все засмеялись, засмеялась и Агриппина Федоровна.

– Вы кончили? – спросила она Новикова.

– Да, но мне хочется знать ваше мнение, Агриппина Федоровна.

– Правы вы, Федя. Это чувство дается каждому в разное время. Но я решительно против, когда чувство это превращает вас в рабов своих и вы начинаете жить только им, забывая другие высокие, благородные цели. А такие случаи бывают довольно часто. С таким чувством нужно бороться вам самим в первую очередь, родителям, учителям и друзьям – во вторую. Это замечательное чувство любви или дружбы, как вы его называете, должно возвышать вас.

– А если это чувство без взаимности? – равнодушно спросила Вера, и по тону ее голоса все поняли, что говорила она не о себе.

– На то даны человеку разум и воля. Надо управлять собой, – сказала Агриппина Федоровна.

– «Учитесь властвовать собой», – снова пропел Чернилин.

Но на этот раз никто уже не засмеялся.

– А если невозможно? – вдруг против воли вырвалось у Стаси. Она покраснела и опустила голову.

Агриппина Федоровна, казалось, только этого и ждала.

– Невозможно?! – горячо воскликнула она и вышла на середину комнаты.