Его руки казались такими тяжёлыми.

Злость рассеивалась, оставляя после себя неясную тяжесть на языке и заставляя его чувствовать слабость в ногах. Внезапно показалось, что весь триптокаин пропал из его организма, и он ощутил, будто умирает. Его головная боль вернулась: даже сильнее, чем раньше. Словно глохнущий мотор, его мозг силился осмыслить сказанное ею, последствия этого и с чем оба они сейчас оставались. Он хотел, чтобы всё это закончилось.

Норман опустил руки. Он сделал несколько шагов назад, а затем тяжело упал на кровать. Он соображал достаточно трезво, чтобы положить пистолет рядом с собой так, что тот не выстрелил.

Тело агента стало вздыматься и опускаться, когда его накрыло сотрясающими спазмами. Он зажмурил глаза и принял их.

Мелиссе потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что она вне непосредственной опасности, и что Норман выглядит так, будто собирается заплакать. Она шагнула вперёд, чтобы подобрать пистолет и положить его на столик, на всякий случай опустошая патронник. Пули с лязгом застучали по дешёвой лакированной поверхности. Затем она осторожно закрыла дверь, и мир снаружи исчез.

Она вернулась обратно к нему. Мелисса увидела, что он ухватился руками за голову.

Нерешительно, дюйм за дюймом, она подошла ближе к нему. Кровать прогнулась, когда она села рядом с его содрогающейся фигурой. У неё не было слов для такого случая. Вместо этого она положила руку ему на плечо, дрожавшее мелкой дрожью под её ладонью. Она позволила всему просто застыть на месте на многие долгие мгновения.

— Я хочу, чтобы они почувствовали справедливость. Я хочу, чтобы они заплатили за то, кем они вынудили меня стать.

Норман говорил так тихо. Его голос прозвучал на всю комнату, будто он больше не сидел рядом с ней. Мелисса пожала его плечо.

— Уже некоторое время, как и сейчас, кажется… кажется, словно я живу во сне. Словно каждый день — иллюзия, а я гадаю, когда же из неё выскользну, — он немного отвернулся от неё: его волосы беспорядочно ниспадали на его бездонные глаза, поэтому когда он говорил, она не могла видеть движения его губ. — Понимаешь, что я имею в виду? — слова были вопросом, но не звучали как он. Они пусто и мёртво упали мимо колен Мелиссы.

— Думаю, иногда люди теряют себя, и они должны найти время, чтобы вновь понять, кем являются, — выдохнул он. — Они начинают тонуть в самой жизни. И они должны сразиться за самих себя, несмотря ни на что, они должны дать отпор тому человеку, которым были. Если ты чего-то хочешь в жизни, ты должен прекратить мечтать и начать действовать. А я так устал и выдохся от этого кошмара. Я так устал от самосожаления.

Тогда она обвила свои руки вокруг него и удержала там на кровати.

— Я знаю, Норман, — всё, что сказала она.

Она знала. Она знала.

Они застыли в мирной неопределённости на мгновения за мгновениями, словно существовало некое необъяснимое давление, удерживающее их руки и головы, заставляющее их крепко держаться друг за друга в безмолвии.

Она хотела бы знать, что делать дальше, но не знала.

Посему она осторожно поднесла губы к его виску и прижала их к его коже. Она была влажной и немного солёной. Он оставался недвижим в её объятиях, хотя её поцелуй взбудоражил все нервные окончания вдоль его линии роста волос и вниз, по позвоночнику: так успокаивающе, так неожиданно.

Он так сильно напоминал ей мужчину, которого она раньше знала, что её сердце заныло.

Она оставалась рядом с ним, прижав свою голову к его. Она немного подвинулась: так, чтобы суметь переплести свою руку с его, потому что это казалось правильным. Внутри неё шла битва, и Норман думал, что возможно, сможет почувствовать, как она излучается сквозь её кожу, растапливая его оковы, его страхи, его нераскрытый потенциал.

— Мелисса… — начал он. В его голове вращалось много слов. Множество способов закончить это предложение. Каждый был моментом истины, подвешенным в возможности, случайностью, которую он мог сделать реальностью, если бы только смог решить, что выбрать.

Она зашикала на него, как шикают на маленького ребёнка.

— Ни слова больше, — произнесла она.

Затем она толкнула его назад, и они вместе упали, распростёршись на кровати. Она притянула его ближе, поцеловала его глаза, нос и высохшие слёзы на щеках, а он сам так крепко прижался к ней, что её запах дождя и жар заполнили его голову. Они распадались на части и воссоединялись — всё одновременно, и в эти мгновения каждый из них знал, что означало прекратить тонуть, прекратить мечтать и начать быть.