Там со мной не было никого, чтобы утешить меня, когда мне это было больше всего нужно.

Это было слабым оправданием. По правде говоря, никаких слов, способных утешить в этой ситуации, и не было.

— Извини, — сказала Мелисса. Она оставила DVD-плеер на кровати и направилась к двери, не оглядываясь. — Мне нужно побыть одной некоторое время.

Норман захлопнул устройство и вернул его обратно в свой карман. Он долго сидел на кровати, выглядывая через маленькое окошко на чернильную ночь и небо, затянутое облаками. Норман чувствовал онемение. Это было приятное чувство: его разум был наконец-то блаженно пуст, свободен от всех мыслей, словно шумная, оживлённая улица теперь стихла. Он прошёл в смежную комнату, бывшую уборной, и включил кран, чтобы помыть руки. Вода была ледяной. Его кожа противилась ощущению её, и когда он ополаскивал лицо, мог чувствовать, как каждую пору колол студёный озноб, пока не просачивался до самых костей и не превращался там в лёд. Мельком взглянув на свои часы, он увидел, что уже перевалило за девять вечера. В этот ранний декабрьский вечер становилось очень холодно. Даже в куртке Норман дрожал. Снаружи Мелисса будет мёрзнуть.

Он прошёл к двери в номер и открыл её. Маленькая, сгорбившаяся фигура сидела у края лестницы всего лишь в нескольких шагах от него. Её руки обхватывали колени, а голова была низко наклонена. Поднявшийся ветер трепал её волосы и плащ, и заставлял беспокойно трепыхаться некоторые из дешёвых навесов над входом в мотель. Снова закрыть дверь Норману было трудно.

Как только это ему удалось, он сел рядом с Донахью, и лестница издала стон. Мелисса вглядывалась в Вашингтон, в возвышающиеся над улицами здания и огни тысячи неясных машин-бусин, сливающихся в тонкий, оранжевый луч, змеящийся вокруг всех них. А в отдалении угадывался монумент Вашингтона: тонкий и призрачный на фоне горизонта, показывающий вверх, словно всезнающий указатель, туда, где светилась луна. Автомобили и грузовики мелькали у отеля даже слишком часто, но сейчас в этом районе города, по большей части, было бесшумно. Мелисса повернулась к нему. Её глаза были затянуты туманным блеском, причиной которого, вероятно, был холод, но возможно и нет.

— Как они могли? Как они могли? Даже не сказав тебе?

Норман отвёл взгляд в тот момента, когда Мелисса ладонью своей руки отёрла глаза. В следующий момент он подскочил от ощущения холодной кожи на своей шее и обернувшись увидел, что Донахью нежно положила пальцы ему на участок сбоку под челюстью. С виноватым видом она отняла их. Они сидели очень близко.

— Натёр?

— Да. Ремнём безопасности, чуть раньше в машине.

Он несколько смущённо потёр шею. Это была лишь лёгкая отметина и прежде она не саднила, но час назад или около того она начала болеть. Оставалось надеяться, что это не серьёзно. Норман не был уверен в том, сколько ещё пренебрежительного отношения к себе сможет вынести его тело.

Внезапно он почувствовал себя мучительно одиноким: более одиноким, чем когда-либо в жизни ощущал себя, словно это было реальной физической болью, наряду с болью в его шее. Рейни покинул его. Он не знал, к кому ещё ему следует обратиться. В приключенческих романах герой никогда не бывал один: даже в самые мрачные времена у него был партнёр, закадычный приятель, кто-нибудь, кто помогал бы ему пройти через самое страшное.

Я уж точно не герой, хотя, может и он?

Джейден покачал головой, как будто было возможно физически сбросить эти детские мысли и разом от них освободиться. Но одиночество осталось. Одиночество нельзя было так легко стряхнуть.

— Мелисса, — произнёс Норман чуть громче мягкого насвистывания ветра. — Всё, чего я хочу, — не остаться одному. Не думаю, что могу в данный момент справиться с этим.

Она по-прежнему вглядывалась в город. Она моргнула один раз. Она не улыбалась, но её голос был твёрдым, и когда она заговорила, это было точно так же обнадёживающе, как улыбка, появись она на её лице:

— Я не оставлю тебя.

========== Глава 12. Сомнение ==========

Вторник, 10:03

Поначалу ничего не было, кроме звука.

Звук нарастающий и текучий, словно мёд, переходящий в мелодию, достаточно вескую, чтобы заполнить всю вселенную. Когда из тьмы стал медленно возникать мир, он начался со мглы, наложившейся на мглу: чёрные тени, сияющие над чёрными полосами. Чёрные клавиши фортепиано. Затем явились белые клавиши, после — фортепиано, а за ним и пианист.

Мелисса стояла в большой комнате с покрытым плиткой полом. Помещение было полно тьмы и пыли. Она не заметила более ничего, кроме этого. Фортепиано – большое, словно гора, – стояло перед ней, за ним сидел Норман, будто король, или жрец, или судья на пьедестале.

Он двигал руками, и лилась музыка. Он не опускал на неё взгляда. Он был занят клавишами, в настолько глубокой концентрации, что это было подобно сну. Звук приблизился и окутал её. Это была напевная, сладкая мелодия – цикличная и бесконечная, – вечно образующая петлю с самой собой, обновляя свой ласкающий слух цикл. Высокие ноты фортепиано были ясными, светлыми и мимолётными, дрожа опускались и поднимались в многоцветных звукорядах: столь сладкие, что становились почти печальными, а приглушённые нижние звуки аккордов – столь же постоянных, как беспокойный океан – заставляли их вставать на якорь гармонии, прежде чем они смогли бы улететь к солнцу. Он всё продолжал и продолжал играть.

Она стояла, парализованная чем-то неземным. В то время, как он играл, паря над фортепиано быстрокрылыми пальцами, идеальный звук соткал вокруг неё саван, столь же обволакивающий, как мрак в этой длинной комнате. Казалось, он заглянул ей в душу, сорвал ядро её сути и заставил его петь, как будто бы знал её всю свою жизнь.

Музыка — она говорила с ней золотым голосом.

Мелисса стояла, опустив руки по бокам, ощущая, что её сердце переполнено, думая, что вот-вот заплачет. В тот момент, как она ощутила, что её средоточие пронзило так точно, что это было сродни лучу пылающего солнечного света, прорезавшегося сквозь её грудь, ангельский отрывок подошёл к кульминации, разливаясь трелью и реверберируя, – самая прекрасная вещь из всех, что она когда-либо слышала, – прежде чем истощиться до приглушённого окончания. Его руки зависли над клавишами, не желая прекращать. Финальные, лучезарные нотки растворились в воздухе, как будто они никогда и не существовали, и всё, что осталось в комнате, — тени.