"Мамочка-мама, прости дорогая,

Что дочку-геолога ты родила!

В поле ходи-ила, в поле люби-ила -

Были когда-то такие "поля"!

В поле ходи-ила, в поле люби-ила -

Нету ни поля теперь, ни...чего!

Пытал комиссар меня, крыса столичная,

Требовал, сука, чтоб звиты сдала,

А я отвеча-ала гордо и сме-ело:

"Это научная тайна моя!"

А я отвеча-ала гордо и сме-ело:

"Лучше спалю, но не сдам ни...чего!"

Мамочка-мама, будешь в Италии,

Ты бы и дочку с собой забрала!

В поле ходи-ила, в поле люби-ила -

Есть и в Италии тоже поля!

В поле ходи-ила, в поле люби-ила -

Больше не будет у нас ни...чего!"

– НИФИГА СЕБЕ!
– резюмировал народ её выступление.
– А подходит-то как!.. Слушай, давай ещё - я записываю...

Люда подумала было, что "ох, пробирает-то... ох, не надо бы больше", но уважила просьбу и спела на-бис, добавив от души куплет. Народ опять восхитился и потребовал по третьему разу. Она сгоряча начала, но дойдя до такого близкого её сердцу "лучше спалю", вдруг ощутила нехватку воздуха, а в глазах зарябило, как в плохом телевизоре. Словно сквозь вату послышалось заполошное "Люськин!"... Потом её придерживали и сажали удобнее... Потом отпаивали коньяком из чьего-то загашника. Она молча принимала заботу и только грустно думала: "Вот, оно как... Сердечко-то не железное".

Вечером у Люды было плохое настроение. Она сидела на кровати - босая и расхристанная - подбрынькивала себе на гитаре и с мрачной безнадёгой нудела песни... одна другой страшнее! Чем приводила в отчаяние Юлечку.

"Как о тихий берег, о скалистый берег

Грянули ракеты в сотни тысяч мегатонн.

Больше не увидишь обеих Америк,

А Китай с Японией остались...

...на-по-том. ЭХ!

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С ядерной триадой

Не приходится тужить"...

...У Люды было О-О-О-ОЧЕНЬ плохое настроение.

– Люськи-и-и-ин!..
– заныла наконец подруга.
– Ну, сколько можно-о!-о! Ну, спела бы что-то приятное, тебе же волноваться нельзя.

Люда задумалась, а после с многозначительной ухмылкой изобразила на гитаре вступление.

– Нет, нет, нет!
– спохватилась Юлечка.
– Твой "Голубой вагон" петь не надо!

Люда понимающе качнула головой и забренчала вполне лирический, на первый взгляд, перебор.

– Мы на ло-о-одочке ката-а-ались...
– проникновенно начала она.

– Ну вот, другое дело, - успокоилась подруга.

– ...стратегической такой, - продолжила Люда.

"Прямо в рубке целовались

И нажали что-то... ОЙ!

В ле-е-есу, говорят, в бору, говорят,

Росла, говорят, сосёнка.

Угробила планету всю

Бедовая девчонка!"

Юлька вскочила, схватившись за голову, и бросилась к двери. Неожиданно в эту самую дверь постучали. Подруга удивлённо остановилась. В общаге если и стучали, то только ногой, а самые "интеллигентные" орали на весь коридор: "Девки, вы там?!", после чего вламывались, не дожидаясь ответа. Люде тоже стало интересно, кого это принесло. Она отложила гитару и забралась с ногами на постель для удобства обозрения.

В дверь снова постучали. Рукой... Хозяйки переглянулись.

– Это ещё кто?
– громко, чтоб ТАМ услышали, поинтересовалась Юля недовольным тоном.

Стук назойливо повторился.

– Блин! Да кому ещё не спиться?!
– сорвалась Юлька и с грозным видом распахнула дверь.
– Что, делать нечего - шляться только-о-О-О!..
– и замерла, таращась в проём. После чего ошалело оглянулась на подругу и выскочила наружу. Люда услышала, как она там перешёптывается с кем-то, а после нарочито громко и раздельно сообщает:

– Я - к девочкам! Буду не скоро!

Хлопнула дверь соседок, а ещё через долгое мгновение в проёме показался... Лёша.

– Привет, Люд, - нерешительно поздоровался он, стовбыча при входе, словно боясь отойти от двери.

Сердце трепыхнулось, подскочило и застряло в районе горла.

– Я тут... к тебе, - продолжал мяться он.

"А?.. Что?.. Ко мне?.." - заметались в голове панические мысли.
– "А, ну да, к кому же ещё", - осадил их рассудок и тут же сам принялся ворчливо хлопотать: - "Ну вот, припёрся: в комнате бардак, посуда не мыта, я не одета... не причёсана... Не причёсана?!!"

– Можно войти?

"НЕТ!" - мысленно взвыла Люда, затылком ощущая холодок в горячо "любимой" проплешине на месте травмы. Брошенный на столе беретик находился теперь далеко-далеко - не дотянешься. Ещё оставалась надежда успеть туда доскакать, но тут Лёшка, приняв её молчание за знак согласия, решился переступить порог и положение стало безнадёжным. Она застыла в "деревянной" позе посреди кровати, отчаянно жалея, что отложила гитару.

Лёшка был всё тот же, будто только что с выезда: штаны на все случаи жизни, свободная рубашка с закатанными рукавами... Только лицо осунувшееся. Людын взгляд непроизвольно зашарил в поисках кровавых пятен и заштопанных дырок, но ничего такого, естественно, не обнаружил. Она молча проследила, как неожиданный гость, прикрыв дверь, задумчиво, словно собираясь с мыслями, прошёл до середины комнаты и остановился напротив. Её голова, чтобы не дай бог, не показаться затылком, как намагниченная повернулась за ним.