— Николай Федорович ничего с вами не передавал? — Мандриков чувствовал в каюре какую-то непонятную настороженность. — Я его друг, и вы можете говорить со мной откровенно.

— Нет, не передавал. — Парфентьев проклинал себя за то, что не попытался уйти от преследований вместе с Новиковым. Его бы, понятно, благодарили. Неужели сбудется то, о чем так горячо рассказывал Новиков. В Ново-Мариинске уже советская власть.

— Новиков знал, что вы едете сюда? — Мандрикову показалось странным, что Николай Федорович не воспользовался оказией и не прислал с каюром письма.

— Знал, — кивнул Парфентьев. — Но ничего не передал.

— Как он себя чувствовал, здоров? — забеспокоился Мандриков.

— Здоров.

Односложные ответы Парфентьева ничего не дали Мандрикову. Он только узнал, что в Усть-Белой создан отряд и его командиром является коммерсант Малков и что в Усть-Белой находятся американцы, Парфентьев ушел от Мандрикова с твердым намерением немедленно бежать из Ново-Мариинска, но, взглянув на истощенную упряжку, решил остаться. У него в запасе больше недели. Раньше никто не сможет приехать из Усть-Белой и рассказать о нем.

— Кажется, твой каюр знает больше, чем говорит, — поделился Мандриков с Оттыргиным. — Что-то он утаивает. Последи за ним незаметно. Понаблюдай. Было бы интересно знать, с кем он здесь будет встречаться.

В кабинет вошла Нина Георгиевна. Видно, она шла быстро, потому что запыхалась. Лицо ее раскраснелось. Оттыргин бесшумно выскользнул из кабинета.

— Устаете?

— Пустяки, — Нина Георгиевна улыбнулась. — Если бы вы знали, как я себя хорошо чувствую.

— Вот теперь знаю, — засмеялся Мандриков.

— Я спешила к вам.

— Что-нибудь случилось с товарищами? — насторожился Мандриков.

— Они бродят по квартире и требуют, чтобы я их выпустила. Называют меня тюремщиком. — Нина Георгиевна весело засмеялась. — Какие замечательные люди! А сколько им пришлось в жизни перенести. Они мне все про себя рассказали. Видимо, нет счастья для человека в этой жизни.

— Неправда, — возразил Мандриков. Он увидел, как Нина Георгиевна погрустнела. Очевидно, вспомнила свою жизнь. — Разве вы сейчас не довольны тем, что помогаете нам?

— Вы правы, сейчас я просто счастлива. Я радуюсь выздоровлению ваших товарищей так, словно они мои дети.

— Бучек со своей лысиной как раз сойдет за младенца, — расхохотался Мандриков. «А серьги-то она сняла», — подумал Михаил Сергеевич и вспомнил о Струкове.

— Дмитрий Дмитриевич жаловался мне, что вы его не пустили в дом.

— Не могу, Михаил Сергеевич. Не могу. Как вспомню…

— Он же не тот, за кого мы его принимали, — начал объяснять Мандриков, но Нина Георгиевна перебила его:

— Не верю, не верю! Он обманывает всех. Он не такой, каким вы его считаете. Не верьте ему. Я не хочу о нем слышать! Он… он… он ужасен.

— Ну, хорошо, не будем о нем говорить, — отступил Мандриков. — Вы пришли…

— Чтобы сказать, что Елена ждет вас у меня. — Нина Георгиевна с укоризной посмотрела на Мандрикова. — Как она переживает! Этот Берзин… Она же любит вас. Не обижайте ее. Идите к ней. Сейчас же…

Михаил Сергеевич послушался. Все были у костра, и Мандриков незамеченным вышел из ревкома. Елена встретила его радостно:

— Пришел! — Она обняла его.

Нина Георгиевна, чтобы не мешать, прошла в соседнюю комнату. Оттуда донесся ее недоумевающий голос:

— А где же больные?

— Сбежали, — засмеялась Елена Дмитриевна. — Просили передать тебе благодарность.

Мандриков вглядывался в любимую. Видно, она провела тревожную, бессонную ночь. Она вопросительно смотрела на него. Михаил Сергеевич быстро передал ей разговор с Берзиным, а потом сказал:

— А ну, дамы, одевайтесь — и в ревком.

— Зачем? — испугалась Елена.

Нина Георгиевна удивленно смотрела на Мандрикова. Он, волнуясь, торжественно сказал:

— Мы узаконим наш брак!

— Миша… правда это?

Они подходили к ревкому. Костер уже погас. Осталось большое пятно от растаявшего снега и замерзшей, черной от пепла воды. Толпа разошлась, только несколько группок продолжали что-то оживленно обсуждать. Увидев Мандрикова с женщинами, они с любопытством проводили их до дверей.

В кабинете были все члены ревкома, за исключением Булата, который не вернулся с копей, и Фесенко, не покидавшего радиостанцию после выговора. Тут же находились Тренев, Рыбин и Оттыргин. При появлении Мандрикова с Еленой и Ниной Георгиевной в кабинете стало очень тихо. Члены ревкома выжидающе смотрели на своего председателя. Он снял шапку и, остановившись посередине комнаты, обратился к товарищам: