Анненский.
– - Какие глупости! Курсистки! Разве из них кто-то польстится на меня, старика?

Ольга– - Не кокетничай! Хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Анненский.
– - Оля! Для меня никого нет, кроме тебя. Ты, знаешь ли это?

Пауза. Ольга подходит к Анненскому, прижимается, затем отходит.

Ольга.
– - Да, я знаю, конечно, знаю! Но как мне тяжело! Ходить целыми днями, бывать у вас, видеть тебя с Диной! Как это всё тяжело! Мне иногда кажется, что я совсем обезумела, что я готова на всё -- бросить мужа, детей и пойти за тобой. Если бы ты позвал...

Анненский.
– - Нет, Лёленька! Я не могу. Нам придется мучиться, но что же поделать?

Ольга.
– - И всё-таки, для чего же заходила Нина? Я знаю, у вас был роман, до меня, до нас.

Анненский.
– - Ах, оставь! Ты всех изведешь своей ревностью -- и меня, и себя. Меж нами уж давно ничего нет, она мне просто друг.

Ольга.
– - Я знаю, но все равно неспокойно. Мы с нею несколько отдалились друг от друга в последнее время. Раньше всем делились, рассказывали о сердечных тайнах. Но мне кажется, она начала подозревать нас, думать о наших отношениях. Я ей повода не давала, может быть, ты что-то сказал?

Анненский.
– - Оставь эти глупости! Я сегодня устал. Ты разрешишь мне присесть?

Ольга.– - Зачем спрашивать, ты же в своем кабинете. Это я у тебя в гостях.

Анненский садится на стул, чуть приспускает галстук на вороте.

Ты когда думаешь подать прошение об отставке?

Анненский.
– - Наверное, в конце лета. Признаться, я еще не задумывался об этом. Мне хочется быстрее начать редакционную работу и писать, ты не представляешь, как мне хочется писать!

Ольга (подходит к нему, гладит по плечу).
– - Милый мой, хороший! Я знаю как это важно для тебя. Когда я слушаю твои стихи мне становиться больно -- отчего тебя никто не знает? Разве ты хуже Бальмонта или Блока? По мне так лучше! Но всё это печально, печально.

Анненский.– - Блок, Бальмонт.... Это поэты с большой буквы! Ты помнишь чудесные строки Бальмонта о русской природе? (Читает).

Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаенной печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали...

За такую строфу я отдал бы полжизни. А желание славы? Я не Андрей Болконский на Аустерлицком поле, но мне, конечно бы хотелось, чтобы обо мне знали. Я самолюбив и тут ничего не попишешь. Если этого не случиться, что же, как говорил Бальзак: ""La gloire e'est le soleil des morts" (франц. "Слава это солнце мертвых").

Ольга.
– - Ты сегодня мрачно настроен, Кеня! Кстати, я хотела попросить тебя, за одного студента. Он сын моей очень хорошей знакомой и ему надо поступить в университет, а баллы низкие.

Анненский. -- Оля, мне, право, неловко. Я только отказал сегодня молодому учителю -- предложил ему Тьмутаракань вместо Петербурга.

Ольга.– - Ну и что? Тебе же ничего не стоит!

Анненский. -- Чудачка, нет, я не могу. Как ты можешь меня просить о таком?

Ольга.
– - Желаю и могу! Кто мне запретит? Ну, Кенечка, ну, миленький!

Анненский. – - Ты уговариваешь меня, будто маленького. Хорошо, ладно, я подумаю.

Ольга.
– - Вот как славно! Какое доброе, ласковое, славное лицо! (Гладит его рукой по лицу).

Анненский.
– - Оставь, Лёля, ты меня смущаешь...

Пауза.

Ольга.– - Отчего ж ты так на меня смотришь?

Анненский.– - Ты точно сирень в солнечных лучах. Нежно-голубая, с темно-лиловыми, фиолетовыми переливами (Читает).

Ты придешь, коль верна мечтам,

Только та ли ты?

Знаю: сад там, сирени там

Солнцем залиты.

Ольга.
– - "Лишь тому, чей покой храним, сладко дышится". Чудные, чудные, чудные слова! И как прекрасно они звучат! Давай беречь покой друг друга, мой милый поэт! Верно, счастье для нас только в этом.

Пауза.

Мне пора. Ты когда поедешь на вокзал? Мы могли бы поехать в Царское вместе.

Анненский.– - Не знаю, вдруг возникнут пересуды? Наши царскосёлы любят злословить, ты же знаешь. Мне не хочется расстраивать ни Дину, ни Платошу.