Шрифт:
— Давай палку длинную, язви вас! — кричит Петча, тщетно стараясь выбраться.
Под его руками слабый травяной и моховый покров разрывается и сыплется, как край гнилой дерюги. Дыра становится большая, он уже может держаться только на плыву.
— Давай жердь!- кричит он,- жердь давай скорей!
Осторожно ступая, Санча придвигает Петче две жерди, потом набрасывает веток, по которым тот с трудом выбирается наверх. Разорванный мох сходится, сближается-и дыры словно не было. Ребята стоят ошеломленные. Путь до хребта по зыбуну, где на каждом шагу ждет предательская ловушка, уже представляется невозможным.
— Нет уж, взад пятками не повернем,- говорит Санча,- уговор был.- Петча и Гринча молчат.
— Как по льду шли-с палками надо итти, в обе руки взять, тогда удержит, если и прорвется.
— Нет,- наконец, прерывает молчание Петча.- Будем настил делать.
— А по-моему, и не так,- соображает Санча,- по одним жердям пройдем, будем стоять на них, а другие наперед продвигать будем, потом на тех будем стоять, а эти продвигать.
— Верно! По пятку довольно, десять штук надо! Айда, ребята, рубить жерди! Ум хорошо, а два лучше!
6
Снова ребята ошиблись в расчете. Пустынное море тайги встретило их щетинистыми волнами хребтов.
Вечереет. Словно грозовые тучи громоздятся горы. Заходящее солнце бросает тяжелые тени в долины, и они кажутся ущельями и бездонными пропастями.
— Заблудились,- тихо говорит Петча.
Это слово в первый раз произносится вслух. И почему-то сразу становится ясным безвыходность и страшная правда. Маленькими шажками, заплетаясь ногами, бредут ребята под огромными соснами. У Санчи за поясом болтаются рябчики, убитые на ручье. Но ни дичь, ни приключения не радуют уже. Гринча торопливо спешит за товарищами и считает себя погибшим. Несколько раз с утра он начинал плакать, но Санча пригрозил кулаком:
— Я тебе завою! Что собака, что хозяин! Та выла всю ночь, а этот-днем!
Торопливое солнце расплылось в ущелье, как блин, и вот-вот погаснет теплый дневной свет. Острые вершины расплавились в огне.
Ночевать под открытым небом уже жутко. Тайга кажется таинственной и злой.
— Огонь надо большой разводить нынче ночью,- говорит Петча,- тут всякий зверь может случиться. Ишь какая тайга!
Как сговорившись, к вечеру хребты сошлись в тесный круг, наерошились рваной и щипаной тайгой. Сухие лиственницы, возвышаясь над зеленой толпой, как зубья грабель, торчат там и сям. На крутой горе погас последний луч.
— Гляди, ребята, как листвень сухая будет, так ночевку надо делать, чтобы дрова были.
Вдруг Гринча указывает рукой вниз. Его лицо светлеет, будто он увидал родную деревню.
— Изба!
— Не ври, где?!
— Не изба, а зимовье!
Ребята бегут вниз. Ветхое зимовьишко видно давно-давно было стяпано охотниками на живую руку, заросло кустами и позеленело от мха. Но и это человеческое жилье кажется верхом счастья.
Ребята живо выкидывают лед из зимовья, набрасывают веток на сырой холодный пол и перед входом разводят костер.
Вид стен и кровли успокаивает. После ужина ребята растягиваются на мягких кедровых ветках, беседуют в первый раз за весь день.
— Ох, и зверя людно здесь, однако. Видать по лесу…- говорит Санча, в котором быстро просыпается охотник,- вот куда на промысел ходить.
— А может быть, и нет никого!
— А как ты, Петча, ухнул в зыбун-то!- вспоминает Гринча.
— Теперь все по разу были в бане,- говорит Петча,- Санча в реке, я в зыбуне, Гринча в болоте. Сравнялись.
— Да, сравнялись!- обижается Санча.- Если бы Гринчу туда, где я был, помер бы с одного страху, не Петча - ты бы тоже не вылез!
Петча солидно мирит товарищей:
— Одному без другого никому бы не видать света. Попади один в реку ли, в зыбун ли-все равно аминь! Недаром говорится: все за одного, один за всех. Двое попадут в беду, один останется, пока третий будет пропадать, какой-нибудь опять вылезет. Троих — трудов стоит взять.
Полкан, перешагнув порог, виляет хвостом, потом устраивается у ног Гринчи. Санча не может простить ему глухарей, кричит:
— Да што она, упадь, лезет в избу!
Собака нехотя выползает.
— Собаку взяли, лучше бы задавило ее, такую падлу!
— А кто ее брал? Сама привязалась!
— Ну, все-таки, говорит солидно Пегча,- какая ни какая собака, а все посторожит от зверя, скажет. Вот у Кривого какая собака, в субботу сто лет будет, а осенись - он сам рассказывал-ночевали вот так же как мы вчера на хребте, она и вякни. Раз, другой. Думали так себе. Потом как поднялась, поднялась! Шерсть торчком так и стоит, как на кошке, и все в кусты лает. С Кривым был Степаныч: «Дай,-говорит,-погляжу, что она там почуяла . Пошел. Кривой сидит, уголек в трубку положил, раскуривает. Как закричит Степаныч из кустов не своим голосом. Как хон рявкнет за ним следом.