Неуверенно спускаюсь вниз и тихонько подхожу к ним. Китнисс вновь снится что-то нехорошее. Её глаза закрыты, хотя на лбу то и дело появляются морщинки, а руки подрагивают.

Острожным движением, чтобы лишь успокоить девушку, убираю налипшие пряди тёмных волос со лба ей за ухо, кончиками пальцев касаясь холодной щеки. При этом сам остро начинаю ощущать приятное тепло, разливающееся по всему телу.

Отхожу ненадолго лишь для того, чтобы взять одеяло.

Всё равно, что Китнисс делает в моём доме, почему заснула в гостиной. Она здесь, рядом, со мной.

Заботливо укрываю её и гашу свет в гостиной.

Пусть хоть у кого-то сегодня будет спокойная ночь.

***

С силой сжимаю руки в кулаки и, чтобы успокоиться, раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. За окном вот-вот должно светать, а сна до сих пор ни в одном глазу. Тщетно, а главное совершенно бессмысленно, всю ночь я пытался вспомнить свой приступ и изобразить его на листе бумаги.

Впервые я хочу, чтобы утро не наступало так скоро. Чтобы меня не ожидал разговор с врачом, объяснения с Хеймитчем, страх за Китнисс.

В конце концов, откладываю затею с приступами на дальний план, когда вспоминаю ещё кое-что.

В нерешительности оглядываюсь по сторонам, дабы убедиться – нет ли кого-поблизости. Но Китнисс спит внизу и зачем лишний раз тревожить её шаткий, относительно спокойствию, сон?

Подхожу к кровати и поднимаю один край матраса, где, как и в детстве, прятал свои рисунки. Но этот кардинально отличается от всех прочих. Он особенный. Первый.

Уже в который раз беру в руки карандаш и готовлю лист, на котором неизменчиво изображён её незаконченный портрет. Но сейчас я не собираюсь в очередной раз попытаться его исправить. Дорисую лишь одну такую же немаловажную деталь.

Прежде чем приступить за работу, ненадолго закрываю глаза, мысленно вспоминая очертания зимнего леса, которые я так тщательно старался надолго удержать в голове.

Китнисс всегда принадлежала лесу. Снова идти против правил. Это была некая особенность, и я помню её по сей день.

Даже сейчас, из воспоминаний необычного поведения девушки на прогулке, можно сделать много выводов. Ей нравилось это, но сейчас она боится вновь привыкать к старому, так тщательно внушая это самой себе. И в этой истории, отчасти, я вижу очертания и своей.

Ну, так пусть хотя бы здесь, на обычном листе бумаги Китнисс будет счастлива такой, какую её запомнил я.

Осторожно, опираясь на то, что видел лишь однажды, вырисовываю за её плечами живой лес, стараясь в серые черты вкладывать как можно больше оттенков.

***

Когда за окном окончательно встаёт солнце, я по привычке убираю портрет на прежнее место.

Но прежде чем спуститься вниз, предварительно снимаю со стен тусклые зарисовки приступа. Кажется, будто это было не день, а пару лет назад.

Без сожаления комкаю бессмысленные рисунки, собираясь выкинуть их по дороге.

На ходу одевая свитер, я спускаюсь вниз, стараясь ступать как можно тише, что в принципе не характерно для меня.

Вскоре миную гостиную с коридором и оказываюсь на пороге.

От утреннего и по-зимнему холодного воздуха перехватывает дыхание. После уютного домашнего тепла это чувствуется в особенности, поэтому решаю как можно быстрее избавиться от рисунков.

Не знаю, с какой целью, но я предварительно рву их, и только потом уже решаюсь выбросить; словно от этого становится легче. Таким образом, испортив не одну стопку кое-как исписанной бумаги, я уже собираюсь идти домой, когда на полпути вижу Хеймитча на удивление ровным шагом выходящего из своего дома.

Выглядит он вполне выспавшимся и на удивление опрятным. Только лицо всё такое же хмурое и беспринципное.

– Ну и что же мы делаем на улице в такую рань?- интересуется он, небрежно опершись о деревянную периллу на крыльце.

– И тебе доброе утро, Хеймитч,- отзываюсь я, не собираясь дальше продолжать этот разговор.

– Я лично не нахожу в нём ничего доброго. Если хочешь, чтобы было иначе, то не плюй мне в спину и не говори, что это дождь накапал.

Он бесцеремонно и совершенно не торопясь спускается по ступеням вниз и также идёт в сторону моего дома.

– Прости, не знал, что у тебя дурное настроение.- Я пожимаю плечами, по привычке стараясь, навести на лицо безучастное выражение.

Путь оказывается невечным, что, кстати, зря. Уже скоро мы оказываемся на пороге моего дома, лицом к лицу.

– Не стоило так начинать,- слегка виновато говорит ментор, проводя рукой по всё-таким же спутанным волосам.

– Ты что-то хотел?

Хеймитч продолжает молчать, внимательно глядя на меня. Его выцветшие серые глаза блуждают, то и дело, переводя взгляд с меня на дом, с дома на меня; руки скрещены на груди; на лице отчуждённое выражение.