Понимаю, что не хочу рассказывать никому о том, что вновь могу общаться с Китнисс. Это как маленькая тайна - единственное, что связывает нас, помимо моих приступов.

– Кхм, так, слышал краем уха,- отвечаю уклончиво.

– Кстати, ты не знаешь, что у Китнисс с телефоном?- Улыбаюсь, вспоминая то, что всегда отвечает на это Китнисс: «Мой дом. Мои связи. Моё спокойствие».

– Понятия не имею.

– Миссис Эвердин давно хотела поговорить с ней…- Хотела – приехала бы уже давно, как минимум.

– Она думает, что Китнисс также лучше будет в четвёртом. Сама женщина расцветает на глазах, представляешь?

Я обомлел. «Китнисс также лучше будет в четвёртом». Конечно, лучше. Как же иначе? Я и сам с этим согласен. Тогда почему от одной такой мысли в душе у меня начинает болезненно расширяться старая рана потерь, которая образовалась уже довольно давно, но сейчас здесь, в двенадцатом, на какое-то время смогла забыться?

– Наверное,- сквозь зубы, произношу я.

Помимо голоса Энни на другом конце провода приглушённо слышится другой и такой же смутно знакомый женский.

– Прости, Пит. Мне пора. Я ведь могу тебе звонить, правда?- поспешно спрашивает девушка.

– Конечно. В любое время.

– Ну, тогда до скорого.

В трубке слышится молчание, а затем нудные гудки. Неторопливо кладу телефон на место и только после этого говорю своё «до скоро».

***

– Можно мне?

Откладываю старый альбом с фотографиями в сторону и неуверенно тяну руку к книге, над которой сейчас вовсю работает Китнисс, аккуратно выписывая что-то под очередным портретом.

– Книгу?- девушка непонимающе хмурится, попутно глядя на меня исподлобья.

В ожидании киваю.

Китнисс выпрямляется, откладывает ручку в сторону и ещё раз переводит взгляд с меня на альбом, прежде чем согласиться.

– Зачем она тебе?

Кладу тяжёлый том к себе на колени и раскрываю на ближайшей пустой странице.

Девушка в ожидании ответа, а я неторопливо беру в руки карандаш и прежде чем начать рисовать, мысленно представляю себе образ Энни.

– Хочу кое-что попробовать,- просто отвечаю я, проводя первые линии.

– Ты рисуешь?- удивлённо спрашивает она.

– Пытаюсь.

Я улыбаюсь ей, чуть приподнимая уголки губ. Она тоже улыбается. Ободряюще; по особенному. Иногда мне и вправду кажется, что она дарит эту улыбку только для меня.

«Китнисс также лучше будет в четвёртом».

Встряхиваю головой, прогоняя ненужные мысли прочь. Поспешно отворачиваюсь и продолжаю рисовать с мыслью теперь уже не об образе Энни, а о том, что каждый день, проведённый с Китнисс может быть последним.

***

– Ну, у меня есть небольшая идея на этот счёт,- неуверенно подаёт голос Хеймитч, относительно темы «планы на ближайшее будущее». За время нашего вечернего, семейного, если его можно так назвать, ужина, он тщательно отмалчивался, внимательно глядя на меня. А я в свою очередь упрямо цеплялся взглядом за тарелку и поверхностно теребил вилкой её содержимое. Китнисс не раз замечала мою скованность и неловкость, но предпочитала отложить все вопросы на вечер.

– Я думал завести гусей,- беспечно отзывается ментор.

Я удивлённо вздёргиваю брови, и поднимаю глаза. Китнисс, поперхнувшись, начинает кашлять, и я придвигаю к ней стакан с водой, к которому также даже не притронулся.

– Гусей?- Надеюсь, что он услышит сомнение в моём голосе. Хеймитч кивает и закатывает глаза.

– Да, Пит, гусей. Знаешь, птички такие с клювами, белыми перьями и чёрными глазищами…

– Я знаю, кто такие гуси.- Поднимаю обе руки вверх и качаю головой.

– Так вот я хочу их выращивать,- деловито объявляет ментор, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку стула.

Мы с Китнисс переглядываемся. В её серых глазах я вижу прямое отражение своего недоверия.

Хеймитч, завидев наше смятение, пускается в объяснение.

– Я много думал об этом. На крайний случай они сами смогут о себе позаботиться.Крупные птицы - можно использовать их перья, мясо, а ещё они будут будить меня, если кто-то решит зайти. Хорошая штука.

– Птицы – не штука,- поправляет Китнисс, в точности повторяя позу, в которой сидит ментор.

– Да без разницы,- отмахивается тот.