– Если так у вас просто, расскажи про ощущение овуляции.

– Далась тебе! У разных женщин - это, наверняка, по-разному. Когда яйцеклетка выходит из яичника, у меня боли. Слабые, их можно не заметить или спутать с кишечными неурядицами. А когда яйцеклетка проникает в фаллопиеву трубу, такое безболезненное, но тянущее что-то.

– Откуда ты это всё знаешь?

– Интересное дело! А ты не знаешь про себя? - Илья засмеялся.
– А если знаешь, то должен понимать, насколько опасен застой в простате. Может привести к онкологии.

– Без пищевых добавок. Я ведь старше тебя в два раза - даже больше.

– Ну и что? Тебя смущает, что малолетка спит типа со своим учителем - сублимация отца?

– Моя дочь старше тебя!

– Ну и что?

– Я не могу быть любовником. Я могу быть только мужем. Я так устроен.

– Влюбился что ли? Когда мне сказали, что меня искал кто-то отдать матен, я сразу поняла: влюбился.

– Что нам теперь делать? Я даже не знаю, что ты любишь. Какую музыку слушаешь. Какие фильмы смотришь.

– Давай выпьем! Только не коньяк.

– У меня лишь грейпфрутовый сок и водка.

– Наплевать. Сделай "отвёртку". Давай.

– Ты нарушил наши законы!

– Ты предал нас!

– Голосуем, - сказал Генка.
– Наказать!

Все подняли руки с оттопыренным большим пальцем и повернули этот палец к полу, изобразив римский знак "смерть проигравшему". Мальчишки схватили Витасика за руки и посадили его на пол. Инна и Инга сели ему на колени.

– Не дрыгайся, заяц, - злобно произнёс Генка, доставая опасную бритву.
– А то больно будет.

И он стал брить Витасику голову.

Витасик заплакал:

– Ребята, не надо. Я же свой, я же с вами! Я докажу вам...

По его лицу текли слёзы. Такой жестокости не ожидал даже Самсон от Далилы - предательства от близких, родных, своих братьев.

– Тебе повезло - зелёнки больше нет. А Женьке скажешь, что так лучше, к школе отрастёт.

Пока Илья готовил "отвёртку", Женя подсела к компьютеру и нашла в ю-тубе какую-то американскую певицу. Пела она или блюз, или спиричуэл, госпел или соул - Илья не разбирался в американской музыке. Но голос был у женщины мощный. Женька взяла стакан, отхлебнула, промычала одобрительно "М-м-м!" и отхлебнула ещё. Закатив глаза, она подпевала экранной диве знакомую ей мелодию.

– Сейчас, вот тут, - дива взяла очень сильным голосом мощный звук. ?- У неё голос просто из матки рвётся, с мясом, с кровью. Прямо из утробы, - прорычала она.

– А кто это?
– спросил Илья просто из интереса.

– Единственная белая, которая может петь негритянскую музыку. Кристина Агилера. Я от неё захожусь. А вот это?

Она ставила всё новые и новые песни. Они все были американские. Было бы глупо, понимал Илья, сейчас брюзжать о засилье американской культуры в мире. Это наши дети. Русской культуры они не получили, в израильской не прижились пока. Их тяготение к заморской есть доказательство нашего взрослого эгоизма, недоглядки и упущения в чём-то самом важном. Если бы книги стали для них тем, чем они были для нас, то вряд и эта девочка, похожая на гриновскую Молли, так ожесточилась бы душой. И нельзя ничего исправить. Она сама пытается исправить, переживая чужие судьбы и чужие жизни как свои. Она такая же, как мы, только из другой эпохи. Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век, пели мы, думая, что лучшие женщины в далёком прошлом. Великий поэт внушал нам своей мудростью это, забывая, что и в прошлом были сволочи среди бабья. Жена Суворова, генералиссимуса, ограбила его, отобрала дочь, заставила умирать в нищете и холоде. Идалия Полетика заварила проклятую кашу вокруг Пушкина из ненависти к нему - за что? А Женя... Она из будущего. Я помру, а она, любящая американскую музыку и своих ребят, готовая украсть для них арбузы и отдать жизнь в драке, девочка-спецназовец, - она идёт в будущее. И, не зная слов песни Окуджавы, будет чувствовать то же, что и мы, жить, как хотелось бы нам. А может и не будет. Не мне судить. И соул - не самое плохое в мире музыки. Хотя я люблю, чтоб пели всё-таки голосом, а не маткой.

22

Я вообще на ощупь очень нервный...

Александр Дольский.

Федотова: Оставьте меня в покое! Никого я не буду опознавать!

Свешников: Это ваше право, Галина Викторовна, но взгляните хотя бы на фотографии, пожалуйста.

Федотова (пытаясь вывести себя из истерики): Так. Стоп. Вы меня в чём-то обвиняете?

Свешников: Нет.

Федотова: Этот... совершил какое-то преступление, и я выступаю как свидетель?

Свешников: Нет.

Лариса (дочь Федотовой): Извините за грубость, а какого хрена тогда вы к нам пристали? Мы не обязаны ничего вам говорить и помогать.

Свешников: Нам нужно его идентифицировать.

Лариса: Мама, успокойся. Сядь, попей чаю с лимоном. Тут мята, ромашка - они успокаивают. Я поговорю. А зачем вы хотите его идентифицировать? Живёт человек на отшибе у чёрта на куличках, видеть никого не хочет, знать никого не желает. Приходят какие-то мундиры и заявляют: "Мы сейчас будем тебя идентифицировать!" Вы знаете, что он хочет сейчас? То же, что и я: послать вас в, на и к по выбору.

Свешников: А вдруг он?

Лариса (постепенно переходя на крик): А почему его? Хотите, я отведу вас в старый город? Там бараки со времён проклятого царизма. Там сортир на улице один на всех. Там дети вшивые и чесоточные до сих пор в школу не ходят и букв не знают - их никто идентифицировать не собирается! Там нет ни одного идентифицированного! И вас, мундиры голубые, это совершенно не гребёт и гондурас у вас не чешется!

Свешников: Галина Викторовна, Лариса, я с вами совершенно согласен. У него родственник в Гурьеве, Донецке или Минске были?

Федотова: (сквозь ком в горле, глотая чай): Бабушка у него под Минском в посёлке Озерцо, на улице Луговой. Только её незадолго до его исчезновения в дом престарелых мы отправили. С таким трудом. Я уже Лариску на последних неделях носила, а оформлять все эти бумаги... Сюда её взять не могли, мы жили в полуторке. И дом продали...

Свешников: А мог он к ней улететь проведать в доме престарелых?