– - Вот и я о том, -- шёпотом сказал Ма-Мар и почему-то испуганно оглянулся.

Мираш смутился.

– - Ты что это, деде Мар?!-- пристыдил он.
– - Нам ли кромешников бояться!

– -Так-то оно так, -- смешался Ма-Мар, -- только странно всё... Шивера куда-то подевалась... Вот также и с Антонидой было... До сей поры ни слуху ни духу.

Как только Ма-Мар отбыл, Мираш с Юлей враз повздорили. Напустился верша на косульку: дескать, вести себя не умеешь. Где твоё обещанье? Почему в начальничий разговор влезаешь? Юлька надулась, а всё же молчать не стала, наершилась сразу и кусанула лесовина-большака словами обидными. Ну, Мираш её в лес и отослал... О делах, стало быть, справиться и новости собрать.

Сам один в хоромах обережников остался, за хозяина вроде как. Стал он со скуки по залам ходить и с бытом обережников знакомиться. Ну и набрёл на комнатку, где Шивера мудрые книги пытала. Тоже его потянуло про радужницу узнать. Сколько-то померекал над книгами, а тут и Ма-Мар явился. Весёлый вовсе, от радости так и сияет.

– - Всё!
– - с ходу закричал он.
– - Завтра, сказали, ждите... другую пришлют.

– - А с Шиверой, с ней-то что?
– - спросил Мираш, не зная радоваться ему или горевать.

– - Об этом -- молчком всё. Потом, говорят, всё узнаете... В своё время. Я уж и так, и этак -- без толку. Одно выпытал: обережницей не бывать ей больше!
– - торжественно сказал Ма-Мар и добавил: -- И поделом...

Ничего Мираш, конечно, не понял, а допытываться дальше не стал.

– - Я тут про ожерелье хотел узнать...
– - повинился он.

– - И не думай!
– - замахал руками Ма-Мар.-- Я уже проведал... как мы с тобой и думали, -- кромешная вещь. Страшная. Переплёт, видишь ли, на Талину жизнь позарился -- вот и привесил. Мне тут сказали...
– - Ма-Мар сделал загадочное лицо и придвинулся ближе, -- пока не трогать. Надо для чего-то. Смотреть приказали только, чтоб беды серьёзной не случилось.

Услышал Мираш такое-то и загрустил, вовсе безрадостно последние слова принял. Понял, конечно, что верховные доглядатели к тяжёлой доле Талю подводят. "Теперь, -- думает, -- ни за что Талю не оставлю, хоть она и такая... Перед стариком я в долгу... Если что случится, как ему потом в глаза глядеть? Надо будет в обережники попроситься". А вслух спросил:

– - А как же жених? Отменяется, что ли, свадьба?

– - Вот завтра началие новое заступит, пусть и решает. Наше дело малое... давай уж по стаканушку, помянём Шиверу.

Ну и пошло опять веселье. Чинно, правда, за беседой. Ма-Мар взялся шутейные истории вспоминать, как он обережницу облапошивал (вот вишь, проясняется...) Дескать, он человеков очень уж любит и дненощно для них старался, потому всё вразрез указаниям Шиверы ладил.

– - Она, глупая, думала, что я её беспрекословно слушаю, а это я так... чтоб не заподозрила чего...

Потом всё разгадывать принялись, какая новая начальница будет. Молодая или старожитная, серьёзная иль весёлая, да на вид какая.

Ма-Мар порешил уверенно:

– - Думаю, сурьёзная будет и опытная. Скажу тебе по секрету: наделала Шивера делов -- разгребать и разгребать...

Только новая обережница другая вовсе оказалась.

Зарубка 8

Суженого и кривыми оглоблями не объедешь

Вместо Шиверы прислали совсем молодую ещё вершу Лукерью Дмитриевну Белоку. Обережницами редко, конечно, в незрелом возрасте ставят, однако грамматишки в ней многонько значится. Когда она Ма-Мару и Мирашу бумаги показала, где она знания получала, у тех глаза на лоб полезли. В самых что ни на есть верхах училась. Лучше и не бывает. Зауважали, что тут говорить, сразу же её мнение полновесно принимать стали.

Характера ровного и спокойного оказалась. Правда, превосходство своё всё равно подчеркнула. Ма-Мар к ней сразу -- Луша да Луша, рады, мол, прерады, а она тут же запросила себя Лукерьей Дмитриевной величать.

Но это она, конечно, только попервости откачнулась...

Нрава, знаешь, и впрямь доброго. Крика да слова грубого от неё никто и не слышал. Покорненько объяснит, почему так, а не этак, доводы положит веские, и всегда тихо-мирно. Скромно себя ведёт, и вид у неё такой, что сердце замирает от умиления, на неё глядючи. Детского и наивного в лице много. С кем если разговаривает, откроет непомерно свои большущие глаза и хлопает ими завораживающе. А то иной раз потупит взор и краской зальётся по самую макушку.