— Мне неведомы клятвенные заверения его величества прусского короля. Я не вижу прусской армии… — настаивал Кутузов.

Александр распалялся. Как, бежать от Наполеона, имея свежую, только что подошедшую гвардию? Его любимец, молодой генерал-адъютант князь Петр Долгоруков, «полный ноль в военном деле», во всем поддакивал императору:

— Ваше величество, позорно российской гвардии укрываться от француза, тем более постыдно и непозволительно пятиться перед неприятелем.

В это время Наполеон, преследовавший русских, вдруг тоже остановился неподалеку от Ольмюца.

Бонапарт опасался одного — ухода русской армии и затягивания войны. Он был уверен в победе и потому жаждал генерального сражения. Для выполнения своих замыслов он артистически пустился на хитрости. Приказал аванпостам начать отступление и послал к Александру генерала Савари с предложением о перемирии.

В штабе русской армии возликовали:

— Бонапарт трусит! Он погиб! Главное — не выпускать его теперь из рук!

Александр направил к Наполеону князя Долгорукого.

— Государь император предлагает мир, если вы откажетесь от итальянских территорий.

Посмеиваясь про себя, Наполеон не принял предложения, но прикинулся смущенным и растерянным…

Цель была достигнута. Александр и Франц решили дать сражение.

Аустерлиц закончился полным разгромом русских и австрийцев. Не последнюю роль в позорном поражении сыграл бездарный генерал Буксгевден [60] . Он командовал левым крылом русских войск, имел двадцать девять батальонов пехоты и двадцать два эскадрона кавалерии. Почти все его войска погибли или попали в плен. Императоры Александр и Франц позорно бежали в темноте, спасаясь от плена. Их свита неслась врассыпную, бросив обоих монархов по дороге, монархи тоже в страхе покинули поле сражения, и лошади унесли их в разные стороны…

Рыдающего Александра трясла лихорадка, он потерял самообладание и пришел в себя лишь через несколько дней. Обстановка в Европе в корне изменилась. В дни Аустерлица эскадра Сенявина покинула берега Англии. Предусмотрительность адмирала оказалась своевременной. На траверзе Эль-Ферроля, когда солнце клонилось к закату, матрос на салинге флагмана крикнул:

— Слева на горизонте паруса!

Командир «Ярослава» капитан второго ранга Федор Митьков послал за Сенявиным, который после бессонной «очи прилег отдохнуть. Глядя в подзорную трубу, Митьков насчитал более десяти парусных судов.

— Какое ваше мнение? — раздался рядом голос Сенявина. — Чьи это суда? — Он так же, как и Митьков, наблюдал за маневрами появившихся неожиданно неизвестных кораблей.

— Токмо французу и быть, — ответил Митьков, не отрываясь от трубы. — Поворачиваются, кажется, на пересечку курса.

Видимо, там тоже заметили русские корабли, потому что головной корабль начал вдруг менять галс с целью сближения.

«Так и есть, французы. Корабли двухдечные. Один, два… — считал Сенявин про себя. Он насчитал семь линейных кораблей, за ними виднелись фрегаты. — В два с лишним раза более против наших. Да, встреча сия ни к чему, — размышлял Сенявин. — Французы ходки, через час-полтора, пожалуй, приблизятся». Он взглянул вверх, на трепетавший вымпел.

— Передать на корабли сигнал: «Поворотить к югу!» — приказал флагман и повернулся к Митькову: — Склоняйтесь плавно, дабы неприятель не заметил.

«Ярослав», не ожидая ответа кораблей, начал постепенно подворачивать на три румба. Солнце тем временем коснулось горизонта.

«Еще час, не более, и сумерки скроют нас», — подумал Сенявин и, взглянув на хронометр, подозвал адъютанта:

— Передать сигналы. Первое: «Скрыть огни!»; второе: «В восемь часов поворотить к западу!»; третье: «В полночь переменить курс и идти к югу!»; четвертое: «Приготовиться к бою!» Сигналы не мешкая отрепетовать по линии.

Едва солнце скрылось, все корабли доложили о приеме сигналов.

Тем временем французская эскадра шла прежним курсом, и только теперь там начали понимать, что, русские, незаметно изменив курс, медленно удаляются от них. Когда на смену сумеркам наступила ночь, огоньки французских кораблей один за другим таяли в кромешной тьме.

Все получилось, как задумал флагман… Опасность миновала. На рассвете все корабли оказались далеко к югу, построились в кильватер и направились к Гибралтару.

В оставшиеся до прихода в Корфу дни Сенявин большую часть времени проводил в каюте. Как-то пригласил Митькова. Войдя в каюту флагмана, Митьков опешил. Всюду — на столе, на стульях, на диване, даже на полу — были разложены десятки белых расчерченных листов. Сенявин в одной рубашке с расстегнутым воротом поманил Митькова:

— Давеча видели, как ловко мы провели французов?

Капитан согласно кивнул, не понимая, к чему клонит флагман, а Сенявин продолжал:

— Ежели бы не было у нас телеграфных сигналов, не избежать бы схватки, а она нам ни к чему, потому задумал я на все ведомые случаи изобрести телеграф. Сигналов адмиралтейских нам недостаток.