Город Тверь — в Россию дверь.

Под этими зелёными холмами лежат и мои предки. Автор.

Фразы улицы

Этот язык напоминает мне утробное урчание.

Мы были друзьями. Пока между нами не встал язык.

Реминисценции:

Вначале было Слово, а потом возникли языки, которые нас разделили и поссорили: каждому хотелось думать, и казалось, что его язык самый совершенный, божественный. Мы стали рабами своего языка. И забыли, что вначале было Слово.

С возрастом единицы времени как бы девальвируют: десять, двадцать, тридцать лет не кажутся большими периодами жизни. Они, как те истраченные деньги, полученные ни за что, не кажутся богатством или хотя бы достатком, а лишь презентом к празднику, который приятен, но которого не жаль потерять.

Съешь гранат, чтобы помнить о смерти.

— Зачем–то ведь ложимся по двое.

— Не все это делают. Я, к примеру, сплю один. Мне лучше спать так.

— Придёт время и ты захочешь, чтобы рядом всю ночь лежало существо помоложе. И если Бог любит тебя, он даст эту радость. А нет — так и усохнешь в своей одинокой постели в виду отдельно стареющей твоей жены, оставленной тобой в её собственной отдельной постели.

Счастье — это мгновенья, когда исполняются желания.

Если есть Авель, то непременно есть и Каин.

Богом наказанные обвиняют, как правило, во всех своих проблемах несовершенство мира. Сами уроды, они ненавидят тех, у кого всё получается, называют своих антиподов уродами, а себя мучениками.

Дар — то, что даётся даром. Автор.

Денег много, а совести мало (правило, из которого немало исключений).

Деньги есть, но отсутствует чувство (то же).

Ненавижу тех, которые творят через аномалию. Таким непременно, прежде чем создать, надо вываляться в грязи. Пасть, чтобы подняться. А чтобы очиститься — обязательно обожраться и выблеваться.

Подобная форма уродства особенно отвратительна.

Преклоняюсь перед мастерами, которые в творчество приходят, как на работу. Созидают беспрерывно, как дышат.

Песенка Ерика:

Терпеливо зазывала всякий раз к себе на чай. Сладким стоном завывала: заходи, не огорчай.

Косоокая плутовка — взгляд кофейный горло жёг. Очень ловко, очень тонко снилась мне. И я присох. Трепеща в ознобе плотью, к ведьме крался я, как вор. Раскалённою щепотью постучался к ней в притвор. Дверь открылась опрометью: «Долгожданный заходи!» Целовалась, пахла медью, баловала на груди…

Помертвелыми губами ударяюсь о порог. С ядовитыми грибами испекла она пирог.

Можно было назвать роман «Фиолетовая женщина».

Беда настоящего в том, что время стало преобладать над пространством.

Август полон золотого гуденья.

— Пчёлы?

— Не только.

Мирское — мерзкое.

— Мало эмоций, автор. Нет картин, живописи. А только диалоги. Порой даже не ясно — кто да кто разговаривают.

— Слово — концентрат мысли, монета вечности, к сожалению, разменная. Хотя и… Ну, сам знаешь, что такое слово.

И ещё. Я не верю многословию: шеренгам слов, пространствам слов.

Цирк

— Не смешно, когда рыжий плачет, побитый белым, или когда он спотыкается и падает, вопя…

— А что смешно?

— Иное. Ну, хотя бы такая сцена. На помост выходит тяжелоатлет и, прежде чем взяться за штангу, вдруг откалывает антраша.

Мы все смешные. Каждый по–своему. Ва.

— Чемпиона очень ценило начальство, — говорил Туфлица. — Сам Хагенбрудер любил с ним коньяка хряпнуть.

— А ты откуда знаешь? — ревниво насупился Холоша.

— А я работал тогда во внешней охране Хагенбрудера.

— Где–то он теперь, — прервал разговор Холоша по причине всё той же ревности к прошлому своего подчинённого.

— На повышении в Москве.

— А то я не знаю, куда он переехал. Только сейчас и в Москве всё не так. Ничего от тех органов, куда его пригласили, не осталось.

— Неужели разогнали? — инстинктивно подсластил чувство ревности начальника Туфлица.

— А ты как думал! Сообщение же было.