Муж ушел на работу. Евдокия подоила корову. Завела тесто на пироги. День проходил в обычных заботах, если не считать странного, тревожного чувства, которое и так последний месяц не отпускало её душу, а сегодня особенно сильно щемило сердце. И она то выглядывала на крыльцо, казалось, там бухают чьи-то тяжёлые шаги, то смотрела в окно - вдруг, будто чья-то тень застилала свет. После обеда стало совсем невмоготу. Мальчишки тоже сидели дома, не выходили даже в ограду.

"Погода пасмурная, вот и муторно нам", - и так и сяк старалась успокоить себя. Но ничего не выходило. Вот опять шаги. Нет, хватит! Мерещится всякое! Но шаги бухали уже на крыльце. Открылась дверь и, придерживаясь за косяк, домой вошел Константин. Присел на табуретку и попытался стащить сапоги.

– Погоди, погоди! Я помогу, - кинулась к мужу, присела рядом. А в голове не к месту стучало: "Не мог он так тяжело топать. Кто же это, кто?" Она помогла ему раздеться, уложила на диван.

– Что-то неважно мне. Придётся врача вызывать.

В Одиночке только фельдшерский пункт. Проще сказать - вызвать врача, чем это сделать. Оставлять мужа в таком состоянии нельзя. Телефон на фельдшерском пункте. Ни в одном доме по соседству нет.

– Не суетись. Мальчишек испугаешь. Отправь Витюшку с Мишей за фельдшером. И пусть он сразу оттуда в больницу позвонит. Скажет...
– он посмотрел на жену, чуть покачал головой: - Спокойно, не волнуйся, спокойно. Скажет: сердечный приступ.

Фельдшер прибежал наравне с мальчишками. В доме запахло лекарствами и стало так тихо, что было слышно, как в печке потрескивают полешки дров.

Время шло, врача не было. Фельдшер вышел на крыльцо, закурил.

– Ну, что?

– Скорая помощь - только одна машина! И если она на вызове, пока освободиться, пока...
– он поискал, куда бросить окурок, - пока по нашей дороге доедет. В больницу надо срочно. У меня всех лекарств валерьянка, да корвалол... - и пошёл назад в дом. Она тоже вернулась, присела рядом с диваном.

– Дуся, выйди на минутку...
– его губы посинели, под глазами легли тёмные круги. Кивнула и, молча, спряталась за косяк, будто вышла на кухню.

– Врач может не успеть. Нам облегчить надо работу сердца. Может тромб оторвался... - он закрыл глаза, набираясь сил: - Режь вены. Пустим кровь, продавит.

– Нет, Константин Александрович! Нет, вы что? Врач теперь уже сейчас, теперь уже скоро!

– Дуся! Принеси тазик, прокали мою опасную бритву. И тише, тише, детей не пугай!

Она сама не могла объяснить: откуда взяла в себе силы. Поставила у дивана тазик. Достала бритву...

– Евдокия... зови сыновей...
– голос фельдшера звучал глухо.

Губы мужа, казалось, силились улыбнуться. Мальчишки замерев, стояли у дивана.

– Идите,- отправила детей на кухню. У калитки пискнули тормоза.

– Скорая приехала. Иди, встречай, - кивнул фельдшер.

Фельдшер с врачом о чём-то негромко поговорили и оба вышли на кухню. Скорая приехала поздно.

Пятнадцатого ноября тысяча девятьсот шестьдесят второго года на оконное стекло падали и не таяли снежинки. Печь в доме не топили. Гроб установили в зале так, чтобы вокруг него можно было обойти. Евдокия смотрела на сыновей, на лицо мужа, который до последней минуты думал о них. И не могла себе позволить горько рыдать, теперь кроме неё о сыновьях заботиться некому. Собрала свою боль в тугой комок и спрятала глубоко в сердце.

– Ну, ты посмотри, кремень баба! Хоть бы слезинку уронила! - шептались за её спиной.

– Ты поплачь, поплачь, легче будет, - убеждала соседка.

– Легче мне теперь будет только когда сыновья на ноги встанут.
– Нет, она уже потеряла дочерей и не могла себе позволить быть слабой. А боль придётся терпеть. Выбор не велик.

Похоронили Константина Александровича Буденкова на окраине городка Артёмовск. Там, рядом с его могилкой лежат в земле его друзья. "Всё не один... тут", - осмотрелась по сторонам Евдокия. Сердце захлебнулось болью так, что подкосились ноги. Она присела на корточки: "Костя, как же так Костя?" - шептала беззвучно. Когда комья земли застучали по крышке гроба, поняла - она его больше не увидит, не услышит ни-ко-гда... И время замерло, остановилось для неё. Кто-то поднял её с земли, могилу закопали, положили венки и люди стали расходиться, а она всё стояла не в силах двинуться с места. Казалось, вот только сделает шаг в сторону и... расстанется с ним, а пока они ещё вместе.

– Мама, мам? Пойдём. Пойдем, - тянул за руку Витя. Костя жался с другого бока. Саша, насупившись, стоял напротив.

– Пошли, - Миша подтолкнул Костю к тропинке.

Евдокия сделала шаг, другой... надо было идти. Так гуськом и вышли с кладбища.

На эту зиму сено для Малинки и дрова были заготовлены. В погребе тушёнка, сгущёнка, масло сливочное, растительное... Константин запасался, как чувствовал, как знал. На первое время хватит. Вот и в город стремился перевезти семью. А переехали бы - остался бы жить. Там врачи, там больница.

Миновала вторая зима, как Евдокия похоронила мужа. Вопрос об учёбе сыновей встал ребром. Дальше откладывать некуда. Как потеплело, и просохли дороги, присмотрела недалеко от Артёмовска в селе Журавлёво дом. Не большой, не маленький. Школа восьмилетка недалеко, магазин напротив. Цена устроила. Ведь кроме дома надо было купить сена для Малинки и её телёнка, заготовить дрова на зиму, тоже расход. В общем, переехали десятого августа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Дом стоял на центральной улице, возле дома надворные постройки, есть куда Малинку, её телёнка, и поросёнка определить. Огород прямо от крыльца начинается, а дальше участок под картошку, который упирается в заднюю стенку Сельпо. Магазин считай, что в огороде. Напротив магазина сторожка. А когда Евдокия выяснила, что требуется сторож, то решила, что поскольку весь магазин из окон её дома как на ладони, да ещё ружьё и патроны выдают для охраны - это удобный заработок! И на работе, и дети под присмотром, домашние дела опять же не стоят. И устроилась сторожем.