– Вот, я и говорю... не справитесь, а они... ну вот, связали, - и вздохнула облегчённо.

– Ох, шла бы ты... домой, - открыла дверь Евдокия.

Что мужа Бог силой не обидел, это Евдокия знала. Посёлок Одиночный состоял из старого посёлка и нового, между которыми по таёжной топи проложили деревянный настил. В новом посёлке жили работники геологоразведки. А все коренные жители - в старом посёлке, там же находился магазин. Снабжали геологоразведку в первую очередь, то есть, тушенка, сгущенка и все остальные дефициты почти не переводились. Поскольку в такую даль ежедневно не набегаешься, а в семье четверо сыновей, Константин запасался товаром каждый раз после получки. То приносил на плече куль сахара, то ящик масла, или тушёнки, мешок муки то же никогда не переводился. Кроме продуктов завозили промышленные товары, например: тюль на окна и ковровые дорожки. А совсем недавно Константин как обычно после получки отправился за покупками, а назад вернулся с ножной швейной машинкой. Тяжёлый деревянный ящик и всю её конструкцию так и притащил пешим ходом на спине.

– Костя, тяжело же!
– сокрушалась Евдокия.

– Так машинка не на куриных ножках, не прибежит! Вот, владей!
– и установил напротив окна.

А ещё они копили деньги на мотоцикл "Урал". И в тот августовский вечер долго прикидывали: не подождать ли с покупкой, хотя их очередь была первой. Решили, что пропустят следующих очередников, а у них на подходе другая проблема. Школа в Одиночке только начальная, как быть с учёбой детей дальше? Надо переезжать в такое место, где школа восьмилетка. А это не просто. У них тут и огород и корова Малинка, что при большой семье хорошее подспорье. Мальчишки уже спали. Евдокия вышивала крестиком огромный ковер яркими красными розами. Вот купят новый дом, там и прибьют на стену возле кровати. Константин, пользуясь тем, что сыновья спят, достал ящик с инструментом, который закрывал на висячий замок, мало ли, поранятся, порежутся. Мальчишки, им всё интересно! А для таких инструментов ещё маловаты, но по мере возможности приучал сыновей многое делать своими руками. И теперь, в вечерней тишине, он с удовольствием вырезал узор на будущей деревянной полочке.

– А давай, раз пока покупку мотоцикла откладываем, тебе отрез шифоновый на платье купим! Ну, к тем туфлям, на каблуках. Сошьешь платье в талию, пышное, рукава фонариком... Деньги со следующей получки к мотоциклетным доложим. А что? Мы в кино будем выходить, а там переедем и...

– Костя, шифоновый отрез - это хорошо. Но если дом покупать... переезжать...
– Евдокия воткнула в шитьё иголку и задумалась.

Он какое-то время молчал, потом устроился на маленькой лавочке возле печки, открыл поддувало и закурил, выпуская туда дым.

– Думаешь, я не вижу, не понимаю. А давай рассудим: документы у тебя теперь надёжные. Уедем жить в большой город. Там люди своих соседей не знают. В городе всяко легче будет. Сначала дом купим, вместо мотоцикла, а потом я благоустроенную квартиру заработаю.

– Я уже один раз заработала квартиру. Не так просто всей семьёй переехать!

– А будто нам впервой? Ну и... ты теперь не одна. Оно, конечно, надо всё взвесить, подготовиться. - Помолчал и мечтательно добавил: - А в городе Иду к себе заберём. Ты как не против? Она, конечно, взрослая уже, но...если захочет.
– И деловым тоном, как о чём-то решённом, добавил: - Ты посылку-то тёте Нюре обшей и адрес напиши, а я послезавтра отнесу на почту. Пока не переедем, будем так помогать.

Ида... её Евдокия так пока ни разу не видела. Когда уезжали от родственников Константина из Красноярска, он не смог узнать: кого нашла тётя Нюра. И только потом в письме выяснилось, что да, нашла девочку, которую родила Катерина после его ареста. Девочка училась в интернате. И тётя Нюра писала, что точная копия Константина. Где её мать и братья - не известно. Судя по тем бумагам, что в интернате в личном деле Иды - Катерина умерла. Так ли это? Поди узнай! И теперь они регулярно посылали тёте Нюре посылки, потому что Ида всё свободное от учёбы время проводила у неё. Нет, Евдокия не была против. Просто память всколыхнула незаживающую рану о её собственных дочерях. Она вышивала крупную красную розу, яркие китайские мулине ложились плотными стежками и расплывались за пеленой слёз. Константин молчал. Что тут скажешь? Из своего последнего тайного похода в Корсаково он принёс не радостную весть. Детей у бабушки власть отобрала и отправила учиться не оставив никаких сведений - куда? Оставалось надеяться и ждать, что напишут сами.

По оконному стеклу били порывы осеннего ветра, хлестко стучали капли дождя. Осень тысяча девятьсот шестьдесят второго года пришла холодная, дождливая. Для Малинки заготовили на зиму сено. Пока шли тёплые грибные дожди - насолили груздей. А по первым заморозкам Евдокия намариновала одной ей ведомым способом опят. Выкопали, просушили и опустили в погреб картошку. Закончила вышивать ковер. Крупные красные розы как живые горели между яркими зелёными листьями. И вроде всё складывалось хорошо, но непонятная тревога поселилась в её душе, не давая, ни сна, ни отдыха.

Ноябрь в Сибири только числится осеним. И снег в воздухе кружится, и лужи ледком прихватывает. К этому времени дрова на зиму заготовили: нарубили и уложили в поленницы. Чего бояться? Однако сердце терзалось не только тоской по дочерям, но будто ожидало чего-то страшного, неизбежного. Чтобы хоть немного успокоить мятущуюся душу, выходила на крыльцо, и если тучи не застилали небо, смотрела на звезды и разговаривала со своими доченьками, надеясь, хоть так унять материнскую тоску и одолевавшую тревогу.

Во дворе стоял сумрак раннего утра. Евдокия растопила печь, приготовила мужу завтрак. Сыновья ещё спали. Это летом чуть свет на ногах. А сейчас? Что сейчас? Снег ещё не лёг, ни на санках, ни на лыжах не покататься.

– Костя? Не проспи, - потревожила мужа, хотя обычно он вставал раньше и печь успевал затопить до того, как она поднималась.

"М...
– он сел на край кровати.
– Что-то мне не по себе. Будто медведь на плечах сидит". - И против обыкновения, стал неторопливо подниматься.