– Таня, Танюшка! Пошли домой! Слышишь? Где ты?
– баба Настя остановилась у самой двери.

– Может она на том конце барака? Пойду, посмотрю.

Совсем скоро обе бабушки кричали и бегали вокруг барака, пришлось выходить.

– Татьяна?
– хлопнула себя по бакам баба Настя.

Ранку на ноге баба Лина помазала йодом и перевязала белой чистой тряпочкой. Подол у платья выглядел неважно, и баба Настя глядя на внучку, решила:

– На автобусе не поедем. Пешком пойдем по Песочной улице, там народу меньше.

– Провожу вас, подмогу картошку донесть, - не особенно расстроилась баба Лина.

Вторую часть дня Акулина наводила порядок в стайке, а ближе к вечеру решила лечь поспать. Ночные смены особенно тяжелые, хотя двадцати литровые горячие кастрюли борща и днём не легче. Небо было ещё светлым, но окно загораживала крона старого разросшегося тополя и в комнате ближе к вечеру наступали ранние сумерки. Акулина стояла у стола посреди комнаты, за её спиной на стене висело старое зеркало, доставшееся ей от матери. Амальгама местами потемнела и зеркало выглядело так, будто перед его поверхностью постоянно клубился туман. Особо смотреться в него теперь было некому, но Акулина им дорожила. Зеркало помнило её молодой в свадебном наряде, помнила её мужа, красавца Тимофея, их единственную дочь, земля ей пухом... многие родные лица должно было помнить это зеркало. И Акулина, именно за то, что столько родных и дорогих лиц в него смотрелись, особенно берегла его.

Она сняла платок, достала из волос гребёнку, повернулась к зеркалу... да так и замерла с поднятой рукой. В зеркале чётко было видно, как на диване сидит седая, как лунь, женщина. Акулина ахнула: "Да это же Анастасия Петровна, но она черноволоса". А женщина, закрыв лицо руками, безутешно рыдала.

– Мать, пресвятая Богородица! Спаси и помилуй!
– Крестилась Акулина, с трудом переведя взгляд на образа, висевшие в переднем углу. На ватных ногах через силу вновь повернулась к зеркалу, но там за туманом амальгамы теперь виднелось только её собственное лицо, да дверки шифоньера, стоявшего напротив. А диван, диван стоял вдоль той же стены, на которой висело зеркало, и никак не мог в нём отражаться! Тем более никакой женщины, кроме самой Акулины в комнате не было, Анастасия Петровна давно ушла домой.

– Приблазнилось?
– сама у себя спросила и тут же ответила: - Нет.

Успела рассмотреть, что это была Анастасия Петровна и что не как теперь - черноволосая, а совсем седая. Даже одежду рассмотрела. И тут же ещё вспомнила: Анастасия рассказывала, что Петро дома зеркало разбил. Трещины пошли, поделив его на три части. Тут уж совсем не до отдыха стало. Акулина достала на крещенье припасённую святую воду, обрызгала комнату, зеркало и встала на колени перед образами. Молилась долго, пока чуток не отпустило. Потом поднялась, повязала на голову платок, уже спокойно посмотрела в зеркало и вышла из комнаты.

Возле барака на деревянном столе, окруженном узкими лавочками, жильцы играли в лото.

– Садись, Акулина Фёдоровна. Чего стоишь как не родная?

– Нет, я так присяду, за вами присмотрю, не мухлюет ли кто?
– улыбнулась в ответ.

Чёрная полоса

Началась чёрная полоса в секции с участившихся приступов Анны. Болела у неё почка, да так, что криком кричала. И ладно, если Иван трезвый, но таким он бывал всё реже и реже.

Укутав спину шалью, в надежде унять боль, Анна ждала мужа с работы, а он и этот раз пришёл в крепком подпитии. Теперь всё чаще и чаше из их комнаты доносился его пьяный голос и грохот падающих стульев.

– Сука! Водки в доме не держит? На мои деньги водки мне купить не можешь? Ты у меня...

Петровна испугалась, мало ли что пьяному в голову взбредёт? Толкнёт, ударит. А ей много ли надо? Постучала в дверь:

– Иван? Слышишь? Послушай, что скажу...
– осторожно приоткрыла дверь в их комнату.

– Она, сука, тряпок себе полный гардероб накуп... накуп...- дыхание у него перехватило, и он кое-как договорил: - нап... на... купала!
– Рывком открыл дверцу шифоньера и стал выбрасывать на порог комнаты её одежду.

– Ваня, Ванечка!
– плакала Анна. Он метнулся в кладовку. Анна кинулась к одежде, но Иван уже держал в руках топор.

– Аня!
– не своим голосом закричала Петровна, и выпихнула её из комнаты. Иван молча, с остервенением рубил на пороге комнаты вещи жены. Как назло Петро и Елена ушли в кино, и тут, слава Богу, домой пришёл Кузьмин Геннадий, а след в след за ним и Петро. Кое-как мужчины вдвоем утихомирили Ивана. В эту же ночь скорая увезла Анну в больницу.

Следующие два дня Иван возвращался домой трезвый, а на третий Анастасия Петровна услышала грохот. Выглянула в коридор, а там, в разлитом на пороге своей комнаты кефире, на четвереньках стоял Иван, пытаясь преодолеть небольшой, но теперь такой скользкий порожек.

– Я счас! Сей момент...
– и растянулся во весь рост в кисломолочной луже.

– Ваня?
– Петровна помогла ему подняться, завела в комнату: - Снимай рубаху. Простирну, а то к Анниному возвращению кислятиной пропахнешь.

Сопя и кряхтя, Иван снял рубаху и рухнул на кровать. Петровна вытерла кефирную лужу, выстирала рубаху и присев на кухне у окна, вдруг подумала, что Анну положили на операцию, сказали, одну почку придётся удалять. А Иван только и продержался два дня. Угробит он Анну своей пьянкой.