– Лежи. Не вздумай вставать. Хотя бы полчаса.

Роман откинулся, поняв наконец, что вопросы и споры бессмысленны. И не заметил, как отключился.

Вернувшись в ангарный, Неясова поспешила к Майклу. Но к своему удивлению обнаружила американца бодрствующим. Он сидел на полу и рассказывал, размашисто жестикулируя, о встрече с тварью. Притом правая рука его лежала на боку, прижимая разодранный китель.

 – Покажи.

Майкл послушно убрал ладонь, Рената резким движением дорвала китель. Ничего. Ран не было совсем. Мандибулы Карины коснулись кожи разве что вскользь.

– Почти добралась! Почти! – восхищённо, но в тоже время горестно подивился Трипольский. – Повезло же! Не то что Александру Александровичу…

– Вставайте, нужно обработать, сейчас же! – скомандовала женщина и добавила, опережая возможные возражения: – Нет гарантии, что на вас не попала, скажем, слюна! Вставайте!

Бёрд особо и не спорил, поднялся и последовал за психосервером, которая вновь взвалила на хрупкие плечи не так давно оставленный медицинский долг. Но как только переборка в медблок прошуршала в сторону, он застыл на месте, как вкопанный, выпучив глаза.

– Я… мне… в кубрике! – физиономия Бёрда перекосилась, словно он увидел призрака.

Рената не успела ничего сказать – Майкл быстро пошёл прочь. Недоумевая, она окинула взглядом белое, прекрасно освещённое помещение, заполненное мерным гудением реаниматора: на самом аппарате доживал Ганич, справа от него на кушетке в тяжёлом забытие распластался Нечаев, а в изоляторе…

Милош стояла, раскрыв рот неестественно широко. Словно кричала изо всех сил. И опять тонкие пальцы девушки изображали тот же самый жест. Перевязанное бедро кровоточило, хоть и залила Рената рану регенератором. Видимо, что-то не так.

– Странно, не правда ли?.. – Рената вздрогнула – со спины подошёл Буров, неотрывно глядя на повреждённую. – Уже во второй раз он бежит от её, как от огня…

Вечером в кают-компании было людно, но тихо. Запаздывал только Иван. Почти никто не ел. Роман крошил подсохшие печенья на стол, глядя в пустоту, а Буров то и дело громко отхлёбывал солоноватой воды.

– Его нужно похоронить.

Истукан недобро усмехнулся, поднял острый взгляд на Бёрда, моложавое лицо которого источало прямо-таки шекспировское сострадание и горечь утраты.

– Нет, – покачал головой Роман и прочистил горло. – Не на этой гр-рёбаной планете.

Он и сам понимал, что говорит несуразицу. События молотом вдарили по незащищённой голове, и та пошла кругом: абориген, выползший изнутри мимика, полумёртвая Джессика, сражающиеся вихри, иероглифы на камнях, Карина, галлюцинации…

Оля. Призрачная надежда, бредовая своей смелостью мысль – жива. Пусть и не так, как привыкли понимать это люди, в том числе он сам. Пусть. Тут всё не так, как привыкли понимать люди.

А сейчас вот Саныч... Рената рассказала, как всё случилось. Теперь она не таясь говорила обо всём, что касалось её пребывания во власти Ординатора, внутри самой себя. В то, что Саныч ушёл сам, Роман верил с трудом. Но всё же верил. Он был его другом, настоящим, проверенным, а значит, и знал гораздо лучше, чем остальные. Усталость Саныча от жизни соизмерялась разве что с его же ответственностью, просто в какой-то момент второе перестало уравновешивать первое...

В суть же произошедшего он вдумываться не желал. Если Кислых каким-то образом дотянулась до Саныча через своего Ординатора и... помогла, то пусть так оно и будет. Время задавать вопросы ещё придёт. Трипольский вдруг встал и, как в прошлый раз, поставил в центр стола франкенштейна из нанопроектора и теперь уже одного-единственного носителя камеры. Члены группы смотрели за его действиями безмолвно.

— Удалось ли оживить компьютер?

На Бёрда не посмотрела разве что Рената — настолько вопрос вышел неуместным. Но американец глядел на Фарадея как ни в чём не бывало.

— В том числе, — торопливо ответил Алексей заканчивая подключение. — Но главное не это. Главное, что я отказываюсь верить!

— Во что? — подался вперёд Роман.

— Вот в это.

Трипольский включил нанопроекгор, над которым слегка ускоренно из-за небольшого системного конфликта начали возникать образы. Сперва это был полковник Иконников, неторопливо расстреливающий усыплённых учёных.

— Я отрезал звук, он нам не понадобится, — Трипольский волновался. — Смотрите

внимательно...

Потом появилось лицо: полковник — помятый, чем-то перемазанный — говорит прямо в камеру, но вдруг резко оборачивается, словно услышав что-то, и камера падает на пол. Он поднимает её спустя пару секунд и продолжает что-то говорить — возбужденно, эмоционально.

Третья запись уже с ракурса чуть выше человеческого роста — дежурная камера на ЭВМ располагалась именно на этой высоте. Набрав что-то на интерпанели, Иконников, смутно изменившийся внешне, снова обращался в камеру. Только что он нарочно ввёл неверный код доступа к орбитальному транспорту и с фанатичным огнём в глазах дважды повторил, что синтетик — человек.