было -- все бумаги Демин убрал в ящик, -- против начподива на раскладном

походном стуле сидел человек, которому на вид было не более сорока -- сорока

трех лет, с коротко остриженными седеющими волосами. Лицо его, широкое и,

казалось, очень добродушное, принимало какое-то счастливое, детское

выражение, когда к нему обращался Демин с вопросом, -- полковник уже успел

заметить, что такое выражение придавали лицу собеседника его голубые,

немножко прищуренные глаза, и только тогда, когда эти глаза улыбались.

Признаться, Демин не таким представлял себе гостя. Судя по многим

литературным произведениям, перед ним должен был сидеть человек с

нахмуренными бровями, с бледным лицом, на котором пятнами проступает

болезненный румянец; время от времени он должен отворачиваться и, прикрыв

рот платком, долго и трудно откашливаться; затем, извинившись и виновато,

болезненно улыбнувшись, продолжать беседу...

Однако, рассматривая собеседника, Демии пришел к выводу, что он, Демин,

никогда бы и подумать не мог, что этот человек одиннадцать лет просидел в

тюрьме и вынес там почти нечеловеческие мучения; скорее можно предположить,

что человек этот прожил очень веселую и беззаботную жизнь. Но это было бы

мимолетное и, конечно, неверное впечатление. Едва речь заходила о фашистах,

о застенках сигуранцы, о полицейских пытках, лицо румына мгновенно менялось,

приобретало строгое и даже немного жесткое выражение.

– - Расскажите о себе, товарищ Мукершану!
– - попросил Демин. Он внезапно

ощутил, что привычное, дорогое слово "товарищ" способно доставлять какое-то

особенное удовольствие, когда называешь так человека из чужой страны, но

родного нам по духу, по убеждениям. Если, конечно, собеседник -- именно

такой человек, а не...

Вот опять перед полковником встал вопрос, который нужно решать самому,

решать безошибочно. Документы в порядке -- коммунист, подпольщик, как будто

бы все правильно. Но... но такой документ может оказаться у любого

разведчика, у агента сигуранцы. Остается одно: определить, понять. "Вот

тут-то ты и не должен промахнуться, начальник политотдела! -- мысленно

говорил себе Демин. -- Эх, дружище, как ты еще зелен, как много тебе еще

надо жить и учиться, чтобы решать такие вопросы не спеша, спокойно и,

главное, правильно. Ну что ж, назвался груздем, так..."

– - Я вас слушаю, товарищ Мукершану, -- попросил он снова, догадавшись

по взгляду, что гость молчит, заметив его внезапную задумчивость.

Мукершану вздрогнул и начал спокойно, неторопливо рассказывать.

Он говорил по-русски, и Демин спросил, не был ли Мукершану в Советском

Союзе.

– - Нет, не пришлось, -- сказал Мукершапу с явным сожалением.
– - Учился

в тюрьме. Помог один товарищ, хорошо знавший русский язык.

Родился Николае Мукершану в бедной крестьянской семье. Рано ушел

батрачить, потом сбежал от хозяина в город, на завод. Стал рабочим. В 1921

году вступил в коммунистическую партию.

– - Как видите, по своему партийному стажу я ровесник своей партии, --

улыбнулся Мукершану в этом месте своего рассказа. -- Компартия Румынии

образовалась в 1921 году в результате раскола румынской социалистической

партии. С 1924 года компартия работала в глубоком подполье, и принадлежность

к ней жестоко каралась правящими классами страны. Многие сотни моих

товарищей были замучены в застенках сигуранцы... -- голос рассказчика

дрогнул, на висках собралась сухая смуглая кожа.
– - Многие тысячи были

сосланы на каторгу и брошены в тюрьмы, многие были вынуждены покинуть

страну. Но партия жила и действовала!
– - вдруг громко и горделиво проговорил

он, испытывая чувство младшего брата, рассказывающего старшему и любимому

брату о своих, несомненно, славных делах, заранее зная, что эти дела будут

приятны его слушателю и одобрены им.
– - Да, жила и боролась!
– - продолжал

румын, все более оживляясь, и в эту минуту Демин поверил в него и уже знал,