– - Товарищ лейтенант!
– - говорил он, скорчив оскорбленную рожу.
– - Вы

же сзади шли и ничего не слышали. Спросите Акима. Орал, да еще как! А эту

самую старую... Маму Елену раз десять упоминал. Вот провалиться мне на этом

месте!

– - Будешь врать, так и провалишься.

Обиженный, казалось, в самых лучших своих побуждениях, Сенька замолчал.

Начав врать, Ванин через минуту уже сам искренне верил в то, что

подсказывала ему его же собственная неудержимая фантазия. Эта искренность

рассказчика и масса приводимых им деталей захватывали слушателей и

заставляли их внимать Сенькиной выдумке с большим терпением.

Забарова в первые дни командования разведротой насторожила было эта

черта Сенькиного характера. Но Федор скоро понял, что там, где речь шла о

серьезных вещах, Сенька правдив до скрупулезности. Не кривил душой даже в

тех случаях, когда правда складывалась явно не в его пользу. Подобный случай

произошел совсем недавно. Как-то, возвратившись из штаба дивизии, Забаров

увидел на своем дворе оседланного коня, привязанного к перильцу крыльца.

Рядом стояли Кузьмич со скребницей и сияющий Ванин.

– - Для вас, товарищ лейтенант, привели этого породистого

конька-горбунка!

– - Откуда это вы его привели?
– - полюбопытствовал лейтенант.

Кузьмич закусил рыжий ус и пробормотал что-то невнятное. Сенька вдруг

глянул на ездового с нескрываемой злостью, зеленые глаза его посветлели.

– - У одного тут мироеда ликвидировали, товарищ лейтенант. Фамилия его

– - Патрану. Хозяин наш говорит, что он житья тут никому не давал, с бедных

людей три шкуры снимал. И к тому же еще -- немецкий холуй!
– - ответил он

прямо и вновь укоризненно посмотрел на смущенного Кузьмича.

– - Коня отведите сейчас же туда, где вы его взяли. Если надо, без вас

реквизируют. И притом -- сами румыны. Придет еще такое время. А за

самоуправство объявляю вам обоим выговор... за неимением гауптвахты.

– - Есть, выговор! -- гаркнул радостно Ванин, будто ему объявили

благодарность, и, подойдя к своему дружку Акиму, признался: -- Отпущение

грехов состоялось...

Прихвастнуть же любил Сенька по мелочам, для "веселья и облегчения

души", как он сам признавался, хотя на этот счет у него были серьезные

расхождения с Акимом, который не допускал лжи ни в большом, ни в малом и

требовал этого от Сеньки, на что Ванин отвечал:

– - Может, учитель и не может приврать, ему действительно неудобно, а

мне можно... К тому же я не вру в таком... нехорошем смысле этого слова, а

смешу, веселю вас же, чертей! Разве это преступление? Ты же, Аким, сам

гогочешь, как застоявшийся Мишкин битюг, когда Пинчук анекдоты рассказывает.

А в них, анекдотах, -- сплошное вранье. Кроме того, у Петра Тарасовича эти

анекдоты вот с такой бородищей!

– - Собственно, чего ты от меня хочешь? Чтобы я благословил тебя на

ложь? Этого ты от меня, Семен, никогда не дождешься, -- возражал Аким уже

совершенно серьезно и сердито, и на этом их споры заканчивались. Аким

отлично понимал, что Сеньку ему не перевоспитать.

...Забаров вернулся от командира дивизии еще более помрачневший. Глубже

легли складки на его широком лбу и на рябоватых щеках. В глазах -- знакомый

разведчикам сосредоточенный блеск. Гимнастерка была расстегнута и обнажала

могучую волосатую грудь с вытатуированным орлом. Лейтенант дышал тяжело и

шумно.

К нему подошел Шахаев.

– - Ну?

– - Приказано ночью вновь выйти на поиск. Генералу нужны сведения о

немцах. Вот так-то, брат мой Шахай!
– - Федор впервые назвал парторга этим

коротким именем.

– - Обязательно немца?

– - Обязательно.

Помолчали. Парторг поворошил седые жесткие пряди волос. Потом сразу

выпрямился, сказал с редким для его чистой русской речи восточным акцентом:

– - "Языка" возьмем. Немца возьмем!

– - Каким образом? Ты что-нибудь придумал?

– - Не я... Как вы полагаете, товарищ лейтенант, где находятся немцы?

– - В том-то и дело, что не знаю.