остановиться на ночевку, в пяти -- семи километрах от Мурешула, они въезжали

уже под вечер. Вместе с ними туда же втягивалось штабное хозяйство дивизии.

Скрип колес, храп лошадей, крики повозочных, команды начальников отделений,

надрывный стон вечно перегруженных машин -- все сливалось в один неприятно

резкий, но привычный уху фронтовика гам.

– - Погоняй, погоняй живей!..

– - Гляди, мост не выдержит!..

– - Трофим, у тебя там что-нибудь осталось?.. Кишки к ребрам примерзли,

честное благородное... Замерзаю! Дождь хлещет -- спасу нет!..

– - Кажись, кто-то выпил... Так и есть -- фляга пуста... Кто же это?

Шум медленно плыл над селом, пугая жителей, притаившихся в нетерпеливом

и робком ожидании.

Кузьмич свернул в узкий переулок и остановился у немудрящей хатенки, на

стене которой чья-то заботливая рука написала условный знак, показывавший

место расположения разведчиков. То, что хата стояла на отшибе, вполне

удовлетворяло Кузьмича.

– - Тут-то оно поспокойней: бомбить поменьше будут, язви их в корень!
– -

рассудил он, подойдя к хижине и решительно барабаня крепким кулаком по

ветхим воротам.

За время своего заграничного путешествия Пинчук и Кузьмич успели

уразуметь некую премудрость из жизни хозяйственной братии.

– - Знать свое место трэба, -- часто говаривал Петр Тарасович сам себе.

Это означало, что никогда ему, старшине, не следует совать свой нос в

хорошую хату. Во-первых, потому, что хорошие хаты почти всегда находятся в

центре села и, значит, их перво-наперво бомбят немецкие бомбардировщики;

во-вторых, -- и это, пожалуй, было самое важное, -- в хороших хатах богатеи

живут, народ несговорчивый насчет, скажем, фуража для лошадей и всего

прочего. Пинчук и Кузьмич не хотели иметь с ними дело еще и по "классовым

соображениям", как пояснял Петр Тарасович. С бедными же у них как-то всегда

все получалось по-хорошему: они до сих пор не могли забыть своей большой

дружбы с Александру Бокулеем из Гарманешти и старым солдатом -- конюхом

Ионом из боярской усадьбы Штенбергов.

– - Як там твоя труба, Кузьмич, стоит чи ни? -- частенько спрашивал

ездового Пинчук.

– - А что ей сделается? Уж коли я сложу, так не развалится, -- не без

хвастливости отвечал сибиряк.
– - Целую вечность будет стоять, язви ее!.. Все

развалится в прах, а моя труба будет стоять. Вот проверь!

...На стук в ворота хозяин вышел не скоро. Он отворил их только тогда,

когда к стуку Кузьмич присоединил свои крепко присоленные слова.

– - Йо напот! Здравствуй, товарищ, -- заулыбался старикашка -- румынский

мадьяр.

– - Здравствуй, здравствуй! А что испугался-то, съем, что ли, тебя?

– - Думал, румынские офицеры...

– - Что, безобразничают?

Старик мадьяр горестно кивнул головой.

– - Не будет этого вскорости. Еще друзьями-братьями станете, как,

скажем, в нашей стране. Тыщи разных народностей живут вместе, и все товарищи

друг дружке...

Кузьмич говорил с хозяином по-русски, не растрачивая попусту тот

немногий запас венгерских слов, которые они на всякий случай успели разучить

с Пинчуком по дороге: сибиряк знал, что почти все венгерские мужчины его лет

и старше побывали в русском плену после первой мировой войны и вполне сносно

изъясняются по-нашему.

– - В России был?
– - спросил для верности Кузьмич старика, помогавшего

ему распрягать лошадей.

– - Был, -- ответил тот.
– - Россия хороший...

– - Хороший-хороший, а небось сына против русских воевать послал?
– -

допытывался Кузьмич, довольный тем, что Пинчук, захватив с собой спирт и

теплую одежду, выехал к разведчикам на Мурешул и ему, Кузьмичу, теперь никто

не мешал беседовать с иностранцем.

– - Сына... под Воронежем... убили... -- признался мадьяр, и ездовой

заметил, как его большие, земляного цвета руки знобко затряслись, худое лицо

сморщилось, глаза стали мокрыми.

– - Эх вы, вояки... -- неопределенно пробурчал Кузьмич, отводя лошадей

под навес.
– - А овсеца мерки две у тебя найдется? -- крикнул он оттуда