За всю войну, я так и не получил ни одной весточки из дома. Что там?
– я не знал, а Василёк много не разговаривал. Говорил, что у них с мамкой всё хорошо и мне нечего беспокоиться за них. Он всегда торопился исчезнуть, видимо не мог дольше оставаться. У него были какие-то свои условия.

Радость победы застала нас в Германии. Но была она недолгой: часть, в которой был наш батальон бронебойщиков, перебрасывали на Дальний Восток, на войну с Японией.

Китай. Озеро Хасан, Халхин-Гол. Японцы не немцы - их "панцеры" горели как свечи, особенно от появившихся новых бронебойных снарядов. Стрелять приходилось по всему. Мы подбили японский самолёт, который едва летел из-за огромной бомбы, подвешенной снизу. Он упал на территории противника. Взрыв был такой силы, что два танка и автомобиль разлетелись в стороны, словно игрушечные.

И здесь Василёк три раза спас папу от неминуемой смерти. За войну мы привыкли к тому, что если Василёк не появляется, значит, нам ничто не угрожает.

...За несколько дней до капитуляции Японии, батальон бронебойщиков расположился в посёлке, в котором была буддистская пагода. Она была довольно большой. Жители радостно приветствовали своих освободителей и рассказывали, как японцы издевались над ними. Откуда-то прибежали два китайца и поведали, что японцы, уходя, замуровали в пагоде несколько человек. Их голоса слышны через отверстия в стенах.

Комбат послал меня и Петруся выяснить, в чём дело? Пагода оказалась заминированной, а кричащие узники являлись своего рода приманкой. Когда мы вошли, я с ужасом почувствовал, что коснулся ногой проволоки взрывателя минного заряда. Я замер с поднятой ногой и, не зная, что делать?
– опускать мне её или нет? Спина покрылась холодным потом. Я прохрипел:

– Петрусь!?

Помощник повернулся и обомлел. Лицо мгновенно приняло землистый цвет. Из горла вырвался хрип. Он застыл на месте. И в этот критический момент, появился Василёк. Он был красноватого цвета.

– Что ты наделал, папа? Зачем пришёл сюда? Прости меня, папочка - я опоздал!

Воздушный мальчик кинулся к натянутой проволоке, ухватился за неё ручками и крикнул:

– Уходите, быстрей - я не удержу её. Мне не под силу!

– Василёк, - захлебнулся я, - а как же ты, сыночек? Убегай, мой мальчик! Ты маленький, а я уже пожил!

– Не разговаривай, папочка, тебя дома мамка ждёт. Убегайте скорей - мои силёнки кончаются.

Мы кинулись вон.... И только выскочили из дверного проёма, как грохнул сильный взрыв. Петруся ударило деревом в спину - меня откинуло в сторону. Когда пыль осела, на месте пагоды зияла воронка, а вокруг валялся строительный хлам.

Придя в себя, оглушённый, я, конечно же, сразу вспомнил о сыне и его отчаянном крике: "...тебя дома мамка ждёт!" "Следовательно, речь шла только обо мне? А себя он уже не причислял к семье? Значит, погиб мой сынок? Умер ради отца, которого он так любил, что, не раздумывая, пошёл на смерть".

Василёк просто не мог уцелеть в таком

сильном взрыве. Я задохнулся в немом крике. Встав и идя к развалинам, обхватил голову и завыл тоскливым, волчьим воем. Среди хлама лежали изуродованные взрывом китайцы. В исступлении, я бездумно раскидывал обломки бывшего здания - они были, в основном, из тростника и глины. Следов Василька не было.

Кряхтя и постанывая, подошёл Петрусь и начал помогать.

– Ничего мы не найдём, Василь. Сынок-то был словно туман.

– Воздушный? А как же, он удержал растяжку?

– Да, я и сам удивляюсь этому. Значит, чтобы спасти нас, он стал твёрдым, что ли?

– Каким бы он ни был, но удержал проволоку. Ах, сынок, сынок! Лучше бы я десять раз подорвался, - заплакал я.
– И что теперь Алесе скажу? Воевал я, а погиб наш сын?

– Василь, успокойся, подожди. Это же был не настоящий Василёк, а его дух. А сам-то он сейчас дома, с Алесей.

– Не понимаешь ты, Петрусь. Как же может человек жить без духа? А дух-то его, как раз и подорвался. Ах, сынок, сынок! Кровиночка ты моя! Осталась ли от тебя, хоть частичка? Мальчик, мой, любимый! Как мне теперь жить без тебя? Всю войну ты прошёл вместе со мной!

Причитая, я ползал на коленях, разбрасывая хлам. И вдруг, воздух передо мной как бы сгустился - из него появился Василёк. Только теперь он был красного цвета.

– Папочка, не плачь - я живой и буду жить вечно. Я люблю тебя с мамкой и никогда не оставлю вас. В мыслях всегда буду с вами, но приходить больше не смогу. Я очень рад, что выполнил задуманное дело - спас родного папочку от смерти. Остальное для меня не так важно. Даже моя жизнь рядом с вами. Главное то, что вы будете помнить обо мне, всегда. И в моменты воспоминаний я буду рядом с вами. А теперь мне пора уходить. Поведай мамке Алесе - она тоже расскажет тебе обо мне. Прощай, дорогой папочка! Больше мы не увидимся. Я хочу тебя обнять, теперь это уже не важно.

Умываясь слезами, я, как был - на коленях, раскинул руки. Василёк кинулся ко мне и обняв за шею, плотно прижался. У него было упругое, как воздушный шарик, тельце. Крепко, насколько было возможно, я прижал его к себе и, положив голову на плечико малыша, зарыдал ещё громче. Меня поразили слова сынка: "Прощай, дорогой папочка! Больше мы не увидимся. Я хочу тебя обнять, теперь это уже не важно". На меня навалились неизведанные доселе, непередаваемые чувства. Хотелось плакать от восторга и выть от бессилия что-либо сделать при этом. До меня дошло, что обнимаю свою кровинку в первый и последний раз. Я гнал эту мысль прочь, и мне казалось, что если не отпущу Василька, то он так и останется со мной. Это были самые блаженные минуты моей жизни. Какое это счастье - обнимать маленького сынка! Я был на "седьмом небе" и мне сдавалось, что теперь так будет всегда.