– Глупые, - кричит, - птицы! Келе с живым человеком перепутали! Духа, будто живое тело, ловите! Крови захотели - да только и капли воды не получите!

Поняли совы, что обманулись - или кукла обманула их; взлетели к самому своду с воплями, злыми и горестными. А Искра тем временем ущелье миновал - пока совы куклу ловили, о нём забыли и думать.

Пробежал он каменную лестницу, не помня себя; очнулся на сером снегу. Медведи рядом - словно тяжёлые тени, медвежонок - словно струйка позёмки. Живым глазам непривычно Нижний мир видеть - да и обитатели сумрака его не ждали, попрятались.

Нагнулся Искра, поднял пригоршню серого снега - а снег этот в горячей ладони не тает: то ли снег, то ли пепел давно остывший. Сверху - пещерный свод навис, словно могильная насыпь, тяжёлый воздух мертвечиной пахнет. И понял Искра: кончились шаманские игры.

Если он отсюда выйти не сможет - тут ему и конец. А из Нижнего мира никто живым не возвращался. И страх сердце Искры сковал, как смертный холод.

Но тут почувствовал он, как кто-то крохотный за штанину его дёргает. Вздрогнул, посмотрел - и увидел куклу Кедровки. И разжался ужас, как ледяные когти.

– Нашлась ты, - улыбнулся Искра.
– А я испугался, что потерял тебя. Что, думаю, теперь Кедровке сказать? Разиня, подарок не уберёг... смеяться бы стала она.

Хихикнула кукла.

– Ничего, вместе пойдём, Искра.

Поднял её Искра, сунул за пазуху - а сам думает: куда же идти? Прямо на берег Песцовой реки? На шаманскую силу положиться? На удачу? Спросить бы совета - да медведи молчат.

Вдохнул Искра мёртвый воздух, стукнул кончиками пальцев в холодную кожу бубна, запел:

– Вот, к тебе пришёл я, ешь моё мясо, пей кровь - но ответь, как мне справиться со злой бедой - навсегда?

Подземные своды на звон бубна отозвались - глухим грохотом, на шаманскую песню - шёпотами и смешками. Почувствовал бы Искра себя совсем одиноким - живой букашкой в мёртвой бездне - если бы медвежонок-метель к ноге не жался, а кукла - к груди не льнула бы.

Но с ними, холодными, было живое тепло - и пропел Искра:

– Дед мой, Тихая Птица - со мной. Подруга моя, Кедровка - со мной. Все твои дети моим голосом просят тебя.

Рванул чёрный вихрь, да так, что серый снег поднял позёмкой. От ледяного ветра в лицо у Искры слёзы брызнули - но на душу покой сошёл: Ворон летел.

До входа в ущелье долетел и сел на каменный выступ совсем рядом - громада крылатого мрака. Покосился на Искру мерцающим глазом:

– Пришёл, значит?

– Пришёл, - сказал Искра.
– Вот я. Всё дам, что захочешь взять. Но скажи, можно ли злобную нежить навсегда отвадить от стойбища моих родичей?

Ворон голову склонил набок - насмешливо:

– Навсегда - нет. Надолго - да. Ты же - огонь. Огонь многое одолевает. Если дойдёшь. Если посмеешь. Если сумеешь вернуться.

– Ты не поможешь мне?
– спросил Искра - без особой надежды. И так получил немало.

– Нет, - ответил Ворон.
– У каждого - своё дело.

– Что мне дать тебе?
– спросил Искра.

– Храни моих детей, - сказал Ворон и взлетел.

Всё объяснил. И пообещал. Духи между словами говорят больше, чем словами. Понял Искра - и страх отступил.

Присел Искра на корточки, обнял клубящийся снег:

– Милый мой друг, маленький келе, найдёшь ли по следам тордох Кровавого Мора? И туда ли Лихорадка сбежала?

Кивнул медвежонок, как человек - и побежал по снегу, похожему на пепел. И Искра побежал за ним, не отставая.

Бежал Искра, как во сне - и жалел, что тянет его вниз человеческое тело, что лететь он не может. А расстояния в Нижнем мире всё так же обманны, воздух густ - не вдохнёшь вдоволь, холод сквозь парку пробирается до самых костей. Кажется, вон она, Песцовая река, тускло блестит среди серых холмов - рукой подать... а Искра из сил выбился, пока добирался до пастбищ Кровавого Мора.

Без оленей. И без полётов. И маленькая нежить, келе-сплетники, из-под ног его порскали, словно евражки. Но всё-таки добежал он до раздвоенной сопки, на которой из серого снега человечьи пальцы растут - а вокруг неё стадо дохлых оленей пасётся.

Увидали Искру мёртвые пастухи - и перепугались, и обрадовались.

Тот парень, из детей Нерпы, у кого одежда красными узорами вышита, только руками развёл:

– Сёп-сёп... Пришёл, значит? Не бывало такого, чтобы живой человек сам, по доброй воле, под землю спустился.