Глеб на этом диспуте бил двух зайцев. Во-первых, Глебу нужно было доверие Сапожникова, который конечно же был на стороне Аркадия Максимовича, и потому Глеб тоже стал на его сторону. Мамаеву кажется, что он защищает основы, а он им только вредит. В глубине души он еще надеется, что камни Икки дискредитируют науку. Надо их проклясть, и они исчезнут. Он думает, что все дело в подходящем проклятии.

Во-вторых, Глеб показывал Филидорову и своей будущей команде, как должен выглядеть молодой стиль молодой лаборатории, и лучший способ показать это - было ударить по Мамаеву.

– А вам-то зачем этот Тетисов, этот Аркадий Максимович?
– спросил Мамаев у Глеба.
– Почему вы решили вступиться за этого аутсайдера?

– Хотите откровенно?

– Да.

– Как говорил гражданин Паниковский, вы из раньшего времени. Вы мне мешаете, - ответил Глеб.

Глеб ничего не терял. Лишь авторитет его приобретал новые, неожиданные оттенки.

Все было продумано и взвешено на чашах Глебовых весов, но у судьбы свои весы.

"...Приск - имя древнего племени, сын мой... Это имя так и означает "древние" или "первые". И они жили в Италийской земле, когда еще не было Рима, и не было римлян, и не было этрусков, которые были до римлян... Мы самые древние... Приски... Человек не должен гордиться, что у него много предков... потому что у каждого человека их одинаковое число... Но человек может гордиться тем, что он их помнит и сохранил предание. ...Мы приски, мы гордимся тем, что мы помним..."

Аркадий Максимович присел возле Сапожникова, который дремал на вестибюльном диване и возвращаться на диспут явно не собирался.

– Все качают права?
– спросил Сапожников.

– Устали.

Фамилия Аркадия Максимовича была Фетисов, но поскольку все русские слова, начинающиеся с буквы "Ф", греческого происхождения, а в Древней Греции букву "Ф" прежде произносили как "Т" - Фекла - Текла, Анфиса Антиса, то Мамаев упорно называл его Тетисов, и Аркадий Максимович страдал. Ну а диспут, как и полагается диспуту, тем временем постепенно заходил в тупик.

– Глеб...
– сказал кто-то из свиты.
– Мы топчемся на месте. Мамаев приободрился, и Аркадий Максимович совсем скис... Нужна завиральная идея.

– Ладно...
– сказал злой и веселый Глеб.
– Спускайте с цепи Сапожникова.

– Может быть, не стоит?

– Стоит... Они сами напросились.

– А в чем идея его выступления, вы хотя бы знаете?

– Нет, конечно.

– А как же?

– Начнет думать вслух - к чему-нибудь приползет...

– Скажите ему, чтоб хоть повежливей.

Кто-то хохотнул.

Сапожникова... Сапожникова найдите!
– зашумели в коридоре.

– Ну зачем это, зачем!
– в отчаянии зажал уши Аркадий Максимович.

– Здесь я!..
– раздался нереальный голос Сапожникова. Кто-то опять нервно хохотнул.

– Поднимите ему веки, - сказал Глеб.

Сапожников почесал бровь и начал рассматривать, кто где сидит.

– Ну, что там?
– раздраженно спросили из заднего ряда.
– Поздно уже.

Сапожников поднял глаза вверх и стал смотреть в потолок. Потом сказал:

– Дело в том, что такое доказательство, что Европа и Америка соединялись сухопутным мостом, - есть...

– Ну да? Бесспорное?

– Пока не найдут опровержения.

– Ну и какое же это доказательство?

– Лошадь.

– Какая лошадь?

– Обыкновенная, с хвостом.

– В самом деле, при чем здесь лошадь?
– спросил Аркадий Максимович.

– А при том, что люди в древней Америке есть, а лошади нет... Как же это? А дело простое - люди приплыли, а лошадь пешком ходит.

– К черту все! Бессмысленный разговор, - закричал Мамаев.

– Люди пришли из Азии! Через Берингов перешеек! Понятно вам? Пришли, а не приплыли!

– А почему лошадь не перешла?
– спросил Сапожников.

– А почему она должна была перейти?

– Потому что мамонты перешли, бизоны перешли, а лошадь почему-то не перешла, - сказал Сапожников.

– Ладно, разберемся, - сказал Мамаев.
– Но к Атлантиде это отношение имеет?

– А действительно - при чем тут Атлантида?
– спросил Аркадий Максимович.

– А при том: - сказал Сапожников, - что если двенадцать тысяч лет назад люди в Америке уже были, а лошадей еще не было, то это может означать только одно...

И остановился. Потому что прислушался к себе - захватило у него дух от того,. Что он собирался сказать, или быть может нет? Нет, не захватило. Устал. Устал от идей, которые всегда сначала считались дефективными, а потом оказывалось, что они хотя и дефективные, но не совсем, а в чужих руках играли и переливались и приобретали утилитарную ценность, для Сапожникова недостижимую почему-то.