— Арик, почему ты так много пьёшь?

Он нахмурился. Видимо, разыскивая и выхаживая меня, Арик подавлял боль, причинённую моим выбором. Ему просто было не до собственных чувств. И вот сейчас он даёт им выход. А я, хоть и не могу видеть его страданий, но не знаю, чем помочь.

Стоило, однако, вспомнить о его сделке с Мэтью, и негодование разгорелось с новой силой.

— Зачем же останавливаться на водке? Ты мог бы снова подсесть на опиум.

Ухмылка.

— Была такая мысль.

Я подошла ближе, порезала палец и прямо на письменном столе вырастила цветок мака.

Арик вздохнул.

— Я любил этот стол.

— Тогда скури его, Жнец.

Ухмылка стала шире.

— И чем я заслужил твой праведный гнев?

— Почему ты не рассказал, что Дурак меня убил?

— Ну, когда это было… — он осушил рюмку и наполнил её снова. — Эх, держу пари, у твоей хитрой бабули обнаружились хроники. То-то она со своей сумкой не расставалась. Я уж заподозрил, что у неё там припрятан для меня пистолет. Но, может, твои хроники окажутся даже опаснее?

— Ты не ответил.

— В обмен на хранение этого секрета я мог слышать твои мысли и наблюдать за твоей жизнью.

Так я и знала! «Я у Смерти в кармане, поэтому он в моих глазах,» — сказал однажды Мэтью.

— Значит, Мэтью дал тебе доступ к моей голове, чтобы скрыть своё кровавое прошлое?

Арик пожал плечами.

— Я предупреждал, что не стоит его недооценивать.

— Ты тоже хорош! Сам ведь заключил с ним эту сделку. Как и сделку с Ларк, которой предложил стать победительницей игры?

— Да, — ответил он как всегда честно, отчего злиться на него дальше стало крайне тяжело, — и, как видно, дважды оплошал.

— Но как Дураку удалось меня обезглавить? В той игре я была очень могущественной.

Поднеся рюмку к губам, Арик пробормотал:

— Ты не должна помнить, как он сражается.

И сделал глоток.

— Но у Мэтью нет склонности к насилию.

Или это только я так думаю.

— Я не раз говорил, что он умнейший из Арканов, но ты продолжаешь смотреть на него, как на малое дитя.

Больше нет.

Арик снова наполнил рюмку.

— Кстати о секретах: ты никогда не говорила, что в вашем роду были летописцы.

— Я и сама не знала.

— Почему же Тарасова тебе не сказала?

Я потёрла виски. Когда же пройдут эти головные боли?

— Я была совсем маленькой, когда нас разлучили. И потом у меня в голове всё… перемешалось.

Это в лучшем случае. В худшем — бабушка играет в собственную игру.

Всё-таки, несмотря на наше прошлое, Арик остаётся единственным человеком на земле, которому я действительно доверяю. Что, опять же, мешает мне долго на него злиться.

Смерть окинул меня проницательным взглядом.

— Ты действительно не помнила об этом. Наверное, я должен обрадоваться, — сказал он и после секундного колебания добавил: — что ж, я ответил на твой вопрос, теперь уходи.

— Выгоняешь меня?

А ведь я уже немного успокоилась и решила было, что мы сможем поговорить.

Он откинулся в кресле.

— Даже если ты останешься, как прежде уже не будет.

— Знаю. Но не могу не скучать по тем дням, — несколько недель до побега из замка я была счастлива с Ариком и чем дальше, тем сильнее в него влюблялась.

Арик напрягся и сжал кулаки.

— А по тем ночам ты скучаешь? — он спросил не только о ночах, когда мы читали, выпивали и разговаривали в его кабинете, а, скорее, о моей последней ночи в замке; и о той ночи по пути к Любовникам. — Ты хоть когда-нибудь вспоминаешь их?

Арик никогда мне не врал; и я ему не стану.

— Да.

— И всё же… — он вздохнул. — ты не только выбрала другого мужчину, но и собиралась ради него повернуть время вспять.

— Не только ради него. А ради всех тех людей и ради Селены. И ради тебя.

— А ко мне это какое отношение имеет?

— Когда мы потеряли связь, я испугалась, что ты ранен, — я сглотнула, — или… утонул. Ты ведь был в доспехах… в воде! Я представила самое страшное. И чуть не сошла с ума от мысли, что потеряла вас обоих.

Любовь моей жизни и родственную душу.

Кажется, будто Арик и хочет мне поверить, но не может. Ведь все Арканы врут.

— Оставь меня, Императрица.

Мне стало больно от этой попытки выставить меня за дверь, но я всё равно осталась. Даже если мой выбор разрушил былые отношения, у нас остался общий враг. Поэтому, глядя на разбросанные по всему столу книги и бумаги, я спросила: