В этом не было никакого смысла. Если дядя и сумел что-то вдолбить мне в голову, так это то, что Воскрешённые не контролируют себя. Никогда. У них есть лишь подобие человечности, они — хищники, созданные убивать. Всё это ложь?

— Хочешь сказать, что Воскрешённые могут себя контролировать?

— Нет, — серьёзно ответил он. — Они не могут.

Я нахмурилась.

— Но ты можешь?

Он кивнул.

— Ты Воскрешённый другого типа?

— Не совсем, — уклончиво ответил он, наблюдая за моей реакцией. — Меня отличает от других Воскрешённых не то, кем я являюсь сейчас, а то, кем я был раньше.

— Кем ты был раньше? — переспросила я, сгорая от любопытства. Я не заметила, как придвинулась к нему.

— Потомком..

В комнате повисла тишина, когда я откинулась на своём месте, осознавая всю тяжесть сказанного.

— Потомком, — повторила я. Это был не вопрос и не утверждение, а что-то среднее.

Он склонил голову.

— Поэтому ты отличаешься от них?

Габриэль снова кивнул.

— Яд Воскрешённых действует на Потомков не так, как на человека, — пояснил он. — Смертные хрупки. Их души уязвимы. Они не созданы для того, чтобы выдержать воскрешение.

— Ты имеешь в виду возвращение к жизни?

— Да, — подтвердил он кивком. — Они возвращаются внутренне искорёженными, разбитыми. У них нет никакой защиты от происходящего. Обычно требуется всего пару дней, иногда даже несколько часов, чтобы воздействие одержало верх и переменило их сущность. И первым делом всегда пропадает человечность.

Меня захлестнула волна отвращения.

— Но Потомки сильнее, мы намного устойчивее, — внёс ясность он. — Хотя мы не можем остановить превращение, оно не способно справиться с нами, как это происходит с людьми. Меняются тело, движения, но мы все ещё владеем собой.

— Звучит не как про вампиров, — заметила я. — Может быть, ты что-то ещё? Что-то новое? — теперь я хваталась за соломинку.

— Я знаю своего Создателя. Я — Воскрешённый, — заключил однозначно он.

— И ты пьешь кровь? — в самом конце вопроса мой голос дрогнул.

— Да, но человеческую никогда, и пью только потому, что нуждаюсь в ней, чтобы выжить. — Печаль в его глазах не оставляла сомнений. — Моё тело всегда будет реагировать на запах крови, даже вопреки моей воле, но в отличие от других Воскрешённых, я могу решать — следовать своим убеждениям или жажде крови, — пояснил он, явно терзаясь собственной сущностью. — Это вечная война внутри меня. Между моим разумом и моим телом.

Как он может так жить? Как вообще кто-нибудь может так жить? Это как запереть разумного человека в теле чудовища. Тот ещё кошмар наяву.

— Что насчёт Доминика? — Я почувствовала, как сжалось горло, когда мои мысли переключились на него. — Если он может это контролировать, то почему напал на меня?

Он помолчал, прежде чем ответить.

— Потому что таков его выбор.

Я не знала, как это воспринимать.

— Он хотел знать, кто ты — являешься ли Воином. До сих пор идут споры насчет этого… — Габриэль замолк, словно засомневался, не ступил ли на зыбкую почву.

— Из-за заклятья, — догадалась я.

Он кивнул.

Боже, все про меня знали?

— Но это не оправдывает его поступок, — сказал он с явным презрением к своему брату. — Можно было выяснить это иначе. То, что Доминик сделал с тобой, было свидетельством того, кем он является на самом деле. Кем он был всегда.

— И кем же, брат?

Доминик так быстро прошёл через дверь, что я едва заметила это движение.

Габриэль откинулся на стуле, не поворачиваясь к брату и глядя на меня.

— Не знаю, Доминик — жестоким, беспощадным, неуравновешенным, злым. Выбирай.

Доминик схватился за сердце и сымитировал приступ боли, а затем посмотрел на меня.

— Привет, ангел, — он хитро улыбнулся, и от этого во мне зашевелился страх.

— Отвали, Доминик, — низко с угрозой в голосе протянул Габриэль. Его лицо помрачнело.

— Расслабься, брат. Я здесь только для того, чтобы ответить на её вопросы, — сказал он и сел на другой стул всего в нескольких шагах от меня. — Хочешь получить ответы? — спросил он сладким голосом.

Обманчиво сладким.

Я с трудом могла смотреть Доминику в лицо, и хотя само его присутствие вызывало дрожь, нельзя отрицать, что мне нужно получить от него ответы. Кто знает, выпадет ли ещё когда-нибудь шанс спросить его?

Мой пульс подскочил.

— Только скажи, и я выставлю его вон, — сказал Габриэль. В его глазах цвета мха читалась уверенность в своих словах. Странно, но мне было не так страшно находиться около Доминика в присутствии Габриэля, словно я знала, что он будет защищать меня до последней капли крови.