Я помню, подходя к дому, уже увидел свет и догадался, что маленькая, добрая Харита уже приехала и ожидает меня, и что мы разминулись.

Когда я вошёл - на мои глаза легли чьи-то маленькие ручки - это она меня углядела в окно и поджидала... Мы расцеловались, ведь я не видел её уже полгода!

Я вошёл кабинет и ахнул. Стол сверкал чистой скатертью и опрятно расставленными на нём приборами; над кофейником вился пар; хлеб, фрукты, сыр, бутерброды, пирожки украшали стол. Пол был выметен, и стулья расставлены поуютнее. Камин багрово пылал.

– Вот! Красота, правда?

Я всё понял, увидев пустую сорную корзину.

– Ты просто молодец, замечательная моя хозяюшка!
– промолвил я бодрым голосом, глотая слюну.
– Где же ты взяла топливо?

– На кухне было немного угля и дров.

– Вероятно какие-то крохи.

– Да вот ещё корзина, доверху была наполнена старой бумагой. Правда горит она плохо.

У меня потемнело в глазах, я сел на стул и механически выключил лампу. Часть ценных рукописей поглотил огонь! Мне не хотелось, чтобы Харита видела выражение моего лица. Мне казалось, что я неудержимо лечу к стене, разбиваясь о её камень бесконечным ударом.

– Но, папа, - сказала удивлённая девочка, возвращая своей бестрепетной рукой яркое освещение, - неужели ты такой любитель потёмок? И где ты так припылил волосы?

Я не сошёл с ума в те минуты, потому что услышал её свежий, нежный, радостный голос. Я смотрел на неё и видел в её лице столько бесконечной любви и трогательной заботы! Весь её светлый богатый внутренний мир был защищён любовью.

– Хорошо ли тебе, папа?
– говорила она.
– Я торопилась к твоему приходу, чтобы ты отдохнул. Но отчего ты плачешь? Не плачь, мне горько!

Я чувствовал с яркостью дня большое желание и удовольствие ребёнка видеть меня в чистоте и тепле, и нашёл в себе силу заговорить. Я вытер глаза и обнял её.

– Нет, что ты, я не плачу, я радуюсь. Ты понимаешь, Хари, есть движения сердца, за которые стоит, может быть, заплатить целой жизнью. Я только теперь понял это. Работая, - а мне понадобится еще лет пять, - я буду вспоминать твоё сердце и заботливые твои ручки".

Ферроль закончил свой рассказ, закурил трубку и сидел в задумчивости, опустив голову.

А Флетчер смотрел на него и тихо говорил:

– Как же правильно вы поступили... Как же правильно!

***

Следующим днём на террасе Флетчер угощал Ферроля смесью апельсинового сока с ликёром, и одновременно осматривая своё ружьё.

– Замечательно! Здорово! Тонкая работа!

Он остался доволен и радостно приветствовал вышедшую к ним красивую, посвежевшую и бодрую Хариту.

Девушка пряталась от жары под разноцветным лёгким зонтиком.

– В комнатах значительно прохладнее, - заметил Флетчер Харите, - впрочем, скоро мы будем завтракать.

Миранда, по обыкновению сухая и сдержанная, подала на стол завтрак. Весело разговаривая с отцом и хозяином Харита уминала нежный омлет с охотничьими колбасками, запивая его соком.

– А! Я слышу лай собак! Это Вансульт!
– вдруг вскричал Флетчер и, отодвинув тарелку, вытер руки салфеткой.

Действительно, по каменным дорожкам двора уже мчались два дога, белые с коричневыми пятнами. А за ними явился стройный и гибкий всадник.

Это был Генри Вансульт - рослый мужчина лет двадцати восьми.

Смуглый румянец во всю щеку, широкие плечи и весёлые голубые глаза Генри заимствовал от отца, а вьющиеся на лбу и висках светлые волосы - от матери. Небольшие светлые усы оттеняли простодушную, но твёрдую улыбку этого на редкость беспечного лица. Талию всадника охватывал пояс-патронташ, остальной костюм составляли коричневая шляпа, сплетённая из стеблей местной травы, белая рубашка и сапоги, украшенные серебряными шпорами. За спиной висело ружьё.

Осадив лошадь, Вансульт громко приветствовал Флетчера и добавил:

– Скорее, мой друг, седлайте вашего Оберона! В лесу обнаружены следы ягуара. Кажется, его логово у Жёлтой горы. Я не пожадничаю, обещаю вам его шкуру, если разделите со мной скучный путь в те места.

– Шкура ваша, Генри, забирайте её себе, - отвечал Флетчер, - у меня гости, да и вам, я думаю, не мешает, хотя бы на час, оставить вашу лошадь и спуститься сюда, к завтраку.

Смешно выпучив глаза, отчего лицо приобрело рассеянное выражение, Генри покинул седло довольно охотно, лишь пробормотал: