Пожимаю плечами.

— Пустые угрозы. Переехал бы меня вчера на машине, раз так. Почему вильнул в сторону?

— Что? Что за бред? — он морщится. — И в мыслях не было тебя переезжать. Уж не знаю, кто на тебя вчера охотился, но явно не я. Ты мне чужие заслуги-то не приписывай, ага? У меня и без тебя проблем хватает.

Не понимаю. Если в той машине сидел не Герасимов, то кто? Неужели случайность? Впрочем, а мало ли лихачей, которые проносятся перед самым носом и ещё сигналят, если человек идет, по их мнению, недостаточно быстро?

Живот сводит сплошной судорогой. Я закашливаюсь. Герасимов беспокойно смотрит в мою сторону. Далась мне его жалость!

— Раз уж ситуация патовая, — ничего себе, какие он слова знает! — и оба живыми и здоровыми мы отсюда не выйдем, — от этих слов у меня по спине бегут мурашки. — Расскажи вот что. Тебе понадобилось всего три дня?

Вполне. В первый день разрушила репутацию, во второй — изгнала с учебы, в третий — унизила в глазах семьи. Оборвала все нити, которые были хоть сколько-то дороги этому бесчувственному ублюдку. Другое дело, что план мести зрел во мне долгие месяцы.

Только открываю рот для ответа, как в сумочке заходится мелодией телефон. Полминуты, минуту, две. Он звонил и раньше, а теперь не останавливается ни на секунду — звонок за звонком. Герасимов морщится, но не подходит.

Вдруг опять что-то с «Ли-бертэ»?! Звонить перестает, но приходят сообщения: одно за другим. А мы молчим, и время замедляется. Я зажмуриваюсь, надеясь как в детстве: всё исчезнет, испарится, пропадет. Герасимов, не выдержав, подлетает к сумке и, вывалив её содержимое на стол, хватает мобильный. Снимает блок. Как раз успевает к новому пиликанью — очередное сообщение.

— Твою мать! — изрекает он, видимо, открыв текст.

— Никит… — я хнычу точно маленькая девочка. — Что там?..

— Твоя подруга мертва. Её убили, — и добавляет на всякий случай: — Я тут ни при чем!

Как убили? Кого, Иру? Или Леру? Мамочки, почему убили? Что произошло?

Он кидает мне телефон, и я перехватываю его онемевшими пальцами. По веранде плывет горечь табака — Герасимов опять закуривает.

Звонила Лера, и пишет тоже она. У меня холодеют поджилки, когда я вчитываюсь в крошечные буквы: «Саша, срочно ответь! У нас — беда!», «Саша, кто-то вынул из сейфа все наши деньги!», «Почему Ира не берет трубку?! Где вы шляетесь?!», «Саша… Ирку убили…»

— Можно я позвоню?

Герасимов ощущает безысходность, с которой я прошу об этой маленькой услуге. Последняя просьба жертвы, не более того. Он кивает.

Лера отвечает сразу. Она ревет, и слова плохо слышны:

— Сашка… Сашенька… Я позвонила, а мне… а она… Дом в крови… Говорят, убийство… А наши деньги… Мы разорены… Сашенька… Мне страшно…

— Говори спокойно! — рявкаю я, подтянувшись на связанных ногах и стараясь сидеть прямо.

Низ живота сводит, и не оставляет озноб — но я терплю.

А она объясняет: днем её потянуло глянуть нашу отчетность. Зашла в офис, огляделась. Во-первых, её смутил испорченный диван. Во-вторых, наше отсутствие. И почему-то дернуло залезть в сейф, где мы храним основные накопления. В сейфе, припрятанном так, что, как нам казалось, его не найти — пусто. Она обзвонилась Ире — тишина. Позвонила мне — тоже. Уж было решила, что это мы нагрели её и слиняли со всеми деньгами, но тут ей перезвонили с мобильного Иры. Следователь заявил, что Ира мертва, и попытался допросить Леру. Та допрашиваться отказалась и, сбросив звонок, написала мне. 

Ира… Как же так… Ира… По щекам текут слезы. Я захожусь в истерике, скатываюсь в клубок на жестком диване и кричу. Вою, плачу. Захлебываюсь, задыхаюсь.

Он поднимает меня за подбородок, смотрит долгим пронзительным взглядом. Отрезвляющая пощечина.

— Успокойся.

И, перекинув через себя, куда-то уносит.

29.

Мы несемся обратно к городу. Скорость не вызывает былой паники — во мне не осталось того, что способно паниковать. Нервы выжжены дотла. Чувства отморожены ноябрьским холодом. Мое настоящее и будущее, мой «Ли-бертэ», моя свобода, кажется, разорен. Моя коллега — нет, подруга! — Ира мертва.

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю, потирая саднящие запястья. Мне нестерпимо холодно, и печка работает на максимуме. У него на лбу выступают капельки пота, но он не выключает отопление. Даже странно, неужели заботится о той, кого собирался расчленять в ближайшей лесополосе?

— Потому что я любил тебя, дура. — Герасимов всецело принадлежит извилистой трассе и урчанию мотора.

И неожиданно мне кажется, что он сроднился с автомобилем. Я никогда в здравом уме не восхищалась скоростью, но мне, обезумевшей от горя и непонимания, даже нравится, как Герасимов выворачивает руль, как тормозит на резких поворотах и как обгоняет полосу дождя.