– Правильно считает. Но разве ты не понял главного?

– Какого главного?

– Что она признает себя дурой. На языке женщин это означает капитуляцию.

Алик недоверчиво покосился на бородача.

– А ты куда собрался?

– Ты будешь смеяться, но нам опять поможет Габи. Сказала, что знает, где найти Ингу. Но по телефону эта цаца делиться информацией не желает, поскольку у нее железный принцип - деньги вперед. Так что придется снова ехать в Страсбург... Эх, бешеной собаке семь верст - не крюк. Давай-ка я тебя подвезу, Ромео. Заодно потолкуем по дороге...

– Мне кажется, я до конца жизни буду ездить вдоль Рейна-батюшки, - мрачно сказал Алик, когда Загребский вырулил на знакомый автобан.

– Я тоже когда-то думал, что до пенсии проработаю в родном "почтовом ящике". А остаток жизни буду ковыряться на своих шести сотках.

– Но судьба, как водится, распорядилась иначе...

– Вот-вот. Мне казалось, что в нашей замечательной стране работа, наконец, отделена от частной жизни. Но я ошибался. Стоило разок засветиться на митинге против съехавших с катушек кремлевских штукарей, как начальник пригрозил увольнением. А тут еще выплыла эта история с жуками...

– Которых для прослушки под плинтус засаживают?

– То жучки. Принцип тот же, только жук, которого мы делали, мог не только слышать, но и видеть. И даже летать. Влетает такой красавчик в форточку, растопыривает лапки-антенны, распахивает глазки-камеры и начинает вести трансляцию, как с футбольного матча.

– Этот жук может опрокинуть фарфоровую ступку?
– спросил Алик, борясь с внезапно подступившей тошнотой.

– Какую ступку?
– удивился Загребский.

– Извини, к слову пришлось. Давай дальше.

– Рассказывать особо нечего. Разработка была призна-на бесперспективной. Жука никак не удавалось сделать достаточно маленьким. Отечественная микросхема не вле-зала.

– И ваш "ящик" закрыли?

– Ящик работает до сих пор. Более того - процветает, благодаря современной тематике. Сейчас в российской обо-ронке столько денег, что их разворовывать не успевают...

– Так за что же тебя уволили? Гражданская позиция не позволила тебе прекратить оппозиционную деятельность, и ты снова пошел на митинг?

Загребский изумленно рассмеялся.

– В гробу я видал оппозиционную деятельность. А зао-дно и гражданскую позицию. И на митинги я больше не хо-дил. Просто толканул партию некондиционных жуков слу-чайному барыге. Их все равно списывать собирались...

– А как ты попал в Германию?

– Через жену.

– Она немка?

– Не думаю... Но ей удалось раздобыть справку, что ее бабушка была жертвой холокоста. По немецким законам это облегчает въезд в страну и дает право на материальную компенсацию.

Алик рассмеялся.

– Что тут смешного?

– Извини. Просто представил себе сегодняшнего рос-сийского немца, потребовавшего у российского же прави-тельства компенсацию за отобранное имущество и насиль-ственную депортацию.

– Ну да, сегодня это опять смешно, как, скажем, в се-мидесятые. А в девяностые, под сквознячок свободы, сдуру пытались требовать. И немцы, и крымские татары, и все остальные, кого Виссарионыч на восток в скотских вагонах переселял.

– Им тогда что-то дали? В девяностые?

– А как же. Разрешение на выезд в Германию. Это уст-роило и российских немцев, и принимавшую их Германию, и кремлевскую власть. В России ведь чем меньше людей, тем она богаче.

– Ну, ты загнул, - снова засмеялся Алик.
– Чем меньше людей, тем меньше страна производит всякого богатства. Простая арифметика. Возьми хоть Китай...

– Россия - не Китай. Арифметика тут совсем другая. России незачем производить какое-то там богатство, ей это даже не к лицу. Национальное достояние хлюпает под нога-ми, и чем на меньшее число людей его делить, тем они богаче. Поэтому и население сокращается. Ферштеен?

– Какой-то автогеноцид...

– Что поделаешь, если к мазохизму и суициду склонны не только отдельные люди, но и целые народы.

– Нда... И как вы адаптировались на новой родине?

– Великолепно. Жена пошла работать в пекарню, а ме-ня взяли на завод рабочим.

– Как-то я с трудом тебя у станка представляю...

– Это было не самое трудное. Проблема была в другом - моя супруга стала делать стремительную карьеру.

– Стала директором пекарни?

– Стала женой ее хозяина.