— И что же, позволь спросить, заставило тебя сомневаться? — слегка прищурившись, спросил Малфой, хотя ответ знал прекрасно.

— То, что ты ничуть не изменился, — отчеканила Грейнджер. — Как я вообще могла купиться? Ты все такой же лицемер, использующий людей ради своей выгоды, не заслуживающий ни жалости, ни сострадания, ни тем более — помощи!

Гермиона перевела дыхание, глядя на стиснувшего челюсти Малфоя.

— Это низко даже для тебя! Я несусь сюда, чтобы спасти твою двуличную задницу, а ты играешь чужой жизнью, ссылаясь на то, что она маггл! Будто это делает ее не живым человеком, а мусором под ногами таких как ты!

Драко мрачнел, слушая поток грейнджеровских возмущений. Кто она такая, чтобы отчитывать его?

Наконец волшебница прервала гневные излияния, и наступила немая пауза, во время которой бывшие однокурсники испепеляли друг друга тяжелыми взглядами. От слизеринца не укрылось, что девушка крепко сжала палочку.

— Какая же ты дура, Грейнджер, — скривился Драко.

Как можно быть такой умной и тупой одновременно? Малфой был уверен, уж она-то способна его понять, ведь если правда то, что он слышал о ее родителях, Грейнджер по собственному опыту должна знать, что чувствуешь, когда рядом нет ни одного по-настоящему близкого человека, и на какие отчаянные поступки это порой толкает.

— Зачем ты наложил на нее заклинание воли? — настойчиво спросила Гермиона.

— Чтобы развлекаться с ней на пару с домовиком! — огрызнулся Малфой, — А потом я бы запытал обоих до смерти и закопал в саду. Старинная забава чистокровных, ты не знала?

Бурные чувства — плохие советчики. Гермиона отчаянно пыталась прийти в себя, чтобы трезво оценивать ситуацию. Гневная мысль о том, что Малфой использует Империус забавы ради, уже не казалась такой очевидной. То, как он ощетинился от обвинений… Что если за напускным равнодушием и фарсом скрывается что-то в разы более серьезное? А едкий сарказм и обидные шпильки — не только мерзкий характер, но и способ самозащиты, возможность замаскировать уязвимые места и болезненные темы, коих у него должно быть предостаточно.

Если задуматься, кто сейчас Драко Малфой?

Очень неоднозначный совсем еще молодой человек, который бежит и скрывается неизвестно от чего и почему, и (по всей видимости) единственная живая душа, которой он небезразличен — домой эльф.

Грейнджер, ухватившись за внезапную догадку, ощутила укол совести и слегка поникла, растеряв боевой настрой.

Драко ненавидел ее сейчас почти так же, как в школе. За грубое напоминание, каким жалким и пропащим его считают все, кто был на “правильной стороне”.

— Малфой, — осторожно начала Гермиона, — ты же понимаешь, что это все ненастоящее?

— Ни слова больше, — прошипел он.

— Империус не выход, — не останавливалась Грейнджер.

Драко, неестественно собранный и прямой, не пошевелился, застыл словно неживой. Если бы только взглядом можно было убивать!

— Не смей, — процедил он.

— Что ты ей велел? Спать с тобой? Делать вид, что между вами что-то есть?

Гермиона сделала пару шагов, сокращая расстояние между ними. Интуитивно ей хотелось поддержать, обнять, пожалеть, но это было бы возможно только в том случае, не будь здесь одного, но очень значительного “если”.

Если бы это был не Драко, а кто-то другой, гораздо более понятный и простой.

Малфой же — мечта психоаналитика. Ядерная смесь из комплексов, эгоизма, временами даже эгоцентризма, сомнительных моральных принципов и черт знает чего еще. Но при всем этом, каким-то образом ему все же удавалось производить впечатление не напрочь конченого мерзавца, а эдакой гусеницы-переростка, которая хоть и выглядит как отвратительная мохнатая зараза, но все же имеет приятный оттенок и внушает надежду, что однажды превратится в прекрасную бабочку. Хотя, стоило признать, эта бабочка немного подзадержалась в своей первой ипостаси.

Поэтому Грейнджер, сделав несколько шагов к Малфою, остановилась, пресекая свою идею о крепких целительных объятьях на корню. Где-то на периферии сознания она всегда понимала, что избалованный, острый на язык мальчишка — лишь вершина айсберга. Драко оказался многогранным человеком с таким непонятным для нее характером, каких Гермионе еще не доводилось встречать, и она никак не могла предугадать, что же ждет ее за очередным “поворотом”.

— Зачем пришла, Грейнджер? — просто спросил Драко.

Вместо упрямого молчания или наоборот — тотальнейшего эмоционального армагеддона, он привычно-лениво задал обычный вопрос. И если бы не взгляд, которым он прожигал ее, не крепко сжатые в кулаки ладони и неестественная натянутость во всем его образе, можно было бы вообще усомниться в существовании случившегося минутами ранее диалога.

Гермионе казалось, что прими она сейчас игру, которую навязывает ей Малфой, игру, главным условием которой было игнорирование случившегося, она упустит что-то очень важное. Упустит возможность хоть на дюйм подтолкнуть Драко к свету, который, почему-то она не сомневалась в этом, в нем еще не угас окончательно. Поэтические бредни никогда не были свойственны ее опирающейся на доводы разума натуре, но сейчас Малфой представлялся ей именно таким — человеком, который поддался тому, что есть в каждом из нас — своему темному “я”. И теперь топтался на месте, увязая все глубже, и в силу своей слабости или нерешительности игнорировал возможность ухватиться за лучшую свою половину, которая все еще маячила где-то на задворках его личности.