Прохожих впереди было пруд пруди, но всех их поглотили экраны. Рассматривать девчонку с мужчиной в старой летной куртке им было незачем.

— Но ты говорила, что все-таки чувствуешь, — напомнил Рикгард.

— Ошибка в программах, — пожала плечами Ирис, рассматривая витрины-экраны, которые мелькали яркими пятнами в подступающих сумерках. Была в этой игре цвета какая-то притворная праздничность, фальшивая веселость. — Получилось нечто вроде встроенной подсистемы эмпатии. В Библиотеке Центра об этом, конечно, не было ни бита.

Рикгард улыбнулся:

— Человек сказал бы «ни слова».

— Ни слова, — покорно повторила Ирис, завороженно наблюдая за тем, как на экранах сменяются краски. Свет отражался в ее зрачках. Она вдруг наклонила голову и, улыбнувшись краешком губ, заметила: — А вы изменили ко мне отношение. Я вас больше не раздражаю. Спасибо.

И взглянула на него с подкупающей, наивной искренностью.

— Я вроде как притерся, — Рикгард усмехнулся. — Ты говоришь интересные вещи.

— А я и говорила, — сказала она. — Просто вы уже не думаете так узко, как раньше. Вы создали у себя отдельную категорию. Для меня.

Рикгард поморщился:

— И все-таки мыслишь ты механически.

— Могу и по-другому, — с готовностью улыбнулась Ирис. — Вы открыли для меня двери, — и тут же пояснила: — Метафора.

Рикгард было улыбнулся в ответ, но, минуя очередную витрину, залитую светом экранов, насторожился. Девчонка подобралась и заозиралась.

— Рядом правительственный квартал, — сказал Рикгард. — Здесь должны проходить патрули. Смотри в оба.

— Через две улицы, — кивнула Ирис. — Четверо. Аппаратуры против омег у них нет, зато есть ориентировка на вас.

— На меня? — изумился Рикгард.

— Думаю, от Особых Назначений.

— Быстрое у них перекрестное опыление...

— А что полагается за помощь беглой омеге?

— И знать не хочу, — отрезал Рикгард. — Идем-ка быстрее. Туда.

Они нырнули в очередной проулок. Отсюда виднелись купола Сената, и Рикгард невольно поежился.

— Вы боитесь? — заметила его неосознанное движение девчонка.

Рикгард качнул головой.

— Просто не люблю Сенат.

И отвернулся. Говорить об этом с омегой ему не хотелось. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Им нужно было добраться до Иолы, а его дела с Сенатом их побега не касались.

— И почему не любите? — беззаботно допытывалась девчонка.

Рикгард обернулся и всмотрелся в ее лицо.

— Ты ведь знаешь, что я не хочу об этом говорить, — сказал он.

Она все прекрасно видела — видела и чуяла, но задавала вопросы и дальше.

— Так почему?

— Зачем ты это делаешь?

— Что?

Она играла дурочку, но даже по ее взгляду, спокойному и полному самоуверенной решимости, он видел, что она все поняла. Поняла, но притворялась глупой, и эта роль получалась у нее довольно плохо.

— Хочешь узнать. Зачем? — спросил он, наконец.

Девчонка прислушалась, подняла палец и потянула Рикгарда за рукав. Они нырнули на соседнюю улочку, задний проезд, заставленный мусорными баками, вываленной на мостовую старой мебелью и хламом, разбросанным по земле. Они медленно переступали через отбросы, и далекий свет уличных фонарей, лившийся из прохода впереди, отражался в грязных лужах.

— Потому что это важно, — после продолжительного молчания ответила Ирис. — Вы же понимаете, я собираю о вас информацию. Я должна знать о вас все. Чтобы доверять.

— Для доверия вся подноготная не важна, — качнул головой Рикгард, теперь уже с трудом успевая за ней. Сейчас вела девчонка, а не он сам. Наверное, карту она знала лучше него, да еще и слушала свои сканеры. — Ты же знаешь мой медицинский номер. Ты забралась в базы. Ты знала мое имя раньше, чем я спросил твое.

— Ага, — кивнула Ирис. — Только в базах далеко не все. Там вообще почти ничего ценного нет. Только имя, некоторые даты, цифры по документам, адреса, место работы. Ну, и еще черная метка. Что это такое? Расскажете?

И глянула на него прямо, с вызовом и очень серьезно. Смеха в ее глазах не осталось.

Рикгард содрогнулся. О черной метке люди не напоминали ему уже давно. Так давно, будто про нее и вправду забыли. Хотя как можно забыть о черной метке?..

— Так что это? — допытывалась Ирис.

По очередной резкой перемене настроения она поняла, что затронула верную струну. За этим непонятным словосочетанием и крылась та самая тайна, в которой рождалась злость.