Пациент внутренне непроизвольно напрягся: ладони вспотели, под мышками стало сыро, ноги сделались ватными, в животе неприятно похолодело.

– Садитесь, пожалуйста! – произнес тихим доверительным голосом доктор и пробежал глазами по бумагам. – На что жалуемся, пациент? Что у вас болит?

– Бедро жутко болит от уколов! Руки ноют! – честно признался Эдик. – И ноги тоже. Уж очень крепко меня скрутили вчера и приковали к кровати. А зачем? И главное – за что?

– А действительно, за что? – вкрадчиво переспросил его ласковый полковник. – Обрисуйте подробно ситуацию. Поделитесь своим видением всей этой странной истории. Скажу честно, вы крайне неприятно выглядите в рапорте вашего начальства и в эпикризе полкового врача. Итак, я вас слушаю…

Громобоев помолчал минуту, громко выдохнул через нос и начал, аккуратно подбирая слова, волнуясь, подробно расписывать вчерашний вечер. Эдик даже вспотел от волнения и напряжения, но затем осмелел и начал говорить быстрее. Рассказал без утайки: возвращение домой с полигона, постельную сцену, драку, секс, приезд медиков…

– У меня написано, что это у вас посттравматический синдром, связанный с контузией и тепловым ударом. Да вдобавок на фоне систематического злоупотребления алкоголем. А последствия контузии могут выражаться по-разному. Контузия действительно была?

– Была. Больше года назад, но без последствий…

– Это вам так кажется. Без последствий ничего не бывает. Вижу, лицевые мышцы у вас чуть повело, глаза немного разные стали.

– Один правый, другой левый? – натужно улыбнулся капитан.

– Нет, разнокалиберные: один больше, другой поменьше. Вчера много пили?

– Ну, хряпнул полстакана коньяка после третьего раза. Чтобы успокоиться…

Полковник в удивлении вскинул узкие седые бровки.

– М-м-м… ну, когда я Ирку в третий раз отоварил… Потом был и четвертый, а в пятый раз отодрать не успел, меня с нее эти серафимы-херувимы стянули и спеленали! Эта тварь и ее хахаль меня бесстыдной демонстрацией порнухи так сильно разозлили и завели… тем более я месяц выдерживал паузу…

– Батенька, да вы монстр! С таким здоровьем вас надо студенткам на курсе сексопатологии показывать! Ай, силен! Н-да… даже жалко такого молодца на привязи держать. Вообще-то при желании мы можем любого здорового человека сделать больным и, наоборот, больного выдать здоровым… И на бумаге, и в жизни…

После этих слов психиатра у Громобоева внутри все буквально оборвалось.

«Ну вот, так и знал! Дернуло за язык похвалиться, позавидовал докторишка потенции. Теперь залечат, упрячут так, что белого света не увижу, и никакие ордена и медали не спасут и не помогут боевые заслуги. Вон как оборачивается, даже контузию фронтовую в вину ставят».

Пауза затянулась, и оба замолчали. Доктор бегло писал латинскими каракулями, а Эдуард молчал и нервно размышлял.

«Может, деньги предложить за свободу? Чеков триста? Отдам, что осталось от запасов после Афгана…»

– Как я понимаю, тот ваш шельмец остался жив и здоров? – оторвался от записей полковник.

– Конечно, я же говорю, капитан Лаптюк хоть и хромал, но своими ногами домой утопал. Правда, босиком. Я ему сапоги забыл вышвырнуть вслед с балкона. Он, видно, отмылся и вызвал скорую. Понимаю, это его грязные делишки, его происки! Кто же еще! Он сюда вчера приезжал, диагноз диктовал.

– Погоди, дорогой! Так-так-так… Начмед полка – это твой соперник? Фамилия Лаптюк, говоришь? Забавно… значит, сначала трахнул жену, а потом мужа в дурку? Вот твое медицинское заключение, читал, ну прям психологический триллер. И написал его, говоришь, твой «молочный брат» Лаптюк! Верно, подпись его стоит, документ датирован вчерашним числом.

– Ах, подонок! Выйду – грохну!

В глазах полковника промелькнуло что-то такое, что Эдик сразу прикусил язык.

– Это я к слову. Подлец Серега! А еще в друзья набивался… Да-да… Выпить заходил несколько раз, тоже мне собутыльник. Друг семьи, скажем так, навязывался несколько раз в гости… Зараза! Моя жена, теперь уже, думаю, бывшая, в полковом медпункте у него в подчинении, медсестрой служит. Вот мы и начали общаться, вроде даже стали дружить. Выпьем, поговорим, шашлычок сварганили раз на природе, купаться на озеро ездили, в карты играли, в нарды.

– Он холостой?

– Ну, в гарнизоне – да, холостякует, тут он один живет, а семья его в Карелии пока что. Вот и приблудился к нам, присосался. Подонок!

– Весело, ничего не скажешь. А я-то думаю, в честь чего вы вдруг буянить вздумали. Такая героическая личность и столь безобразное поведение! И выходит, по вашим словам, неудавшийся Ромео жив и невредим?

Громобоев хотел было сказать: «К сожалению, жив», – но вовремя одумался и сказал более мягко и обтекаемо:

– Жив и явно здоров! Сумел же мерзавец написать на меня пасквиль, организовать доставку в ваше учреждение, создать мне невыносимые условия существования: уколы, таблетки, смирительную рубашку, путы! И есть такая вероятность, что он сейчас в моей койке барахтается. А по-вашему, я неправильно поступил, вышвырнув подлеца с балкона?

– А как же он выжил?

– Так всего и лететь-то было… три метра… второй этаж…

– А если бы десятый?

– Тогда я бы не у вас сидел, а в другом месте…

– Понятно. И не раскаиваетесь в содеянном?

Эдик отрицательно покачал головой:

– Даже если после разговора посчитаете меня буйным – ни капельки и ни чуточки! Если б раскаивался – тогда б я был точно ваш пациент!

– Ну, что же… – Доктор встал со стула и обошел стол. – Раздевайтесь! Давайте-ка, голубчик, я вас осмотрю для порядка. Не повредит.