— Пойдем, — повторил Невилл, поднял ее с пола и обхватил одной рукой за талию. — Пойдем, попробуешь согреться.

Она была худой, даже иссушенной, словно скелет обтянули кожей и вдохнули в него жизнь. А еще Лестрейндж замерзла и сейчас, придерживая ее, Невилл ощущал, что ее бьет сильный озноб.

— Холодно, — прохрипела Лестрейндж, когда за ними закрылась дверь комнаты. — Очень холодно.

— Укройся и попробуй согреться, — Невилл указал на кровать. — Я сбегаю к бармену, надеюсь, что у него есть какое-нибудь зелье или настойка.

Лестрейндж смерила его удивленным взглядом, но всё же забралась под серое, выцветшее покрывало, от которого воняло пылью и сыростью, укуталась, прижала ноги к груди и уставилась в одну точку. Невилл посмотрел на ее дрожащую фигуру, и впервые в нем проснулась жалость к этой женщине.

— Я скоро, — непонятно зачем сказал он и выскользнул за дверь.

Бармен все так же осматривал зал. Невилл подумал, что, вероятно, это какое-то особое наказание — стоять целыми днями за стойкой и высматривать в пустом зале кого-то.

— Простите, у вас есть какая-нибудь согревающая настойка или Бодроперцовое зелье? Моя спутница сильно продрогла, и я не хотел бы, чтобы она заболела. Хотя сомневаюсь, что здесь это возможно, — зачем-то добавил Невилл.

— Почему же, возможно, — лениво протянул бармен и принялся шарить рукой под стойкой. — Вот, прошу. Не Бодроперцовое, конечно, но поможет избежать простуды.

— Спасибо, — он уже отвернулся и собирался уходить, но вспомнил про обожженную руку Лестрейндж. — А что-нибудь от ожогов?

— Пытались открыть не свою дверь? — бармен противно захихикал. — Что ж, этот ожог должен затянуться сам. Предупреждаю, это будет долгий и мучительный процесс.

— Что значит — «не свою дверь»? — недоуменно уставился на него Невилл.

— А то и значит, молодой человек, что здесь, на этой станции, каждый ищет искупления своих собственных ошибок и промахов. И поэтому здесь, как и в поезде, чужие судьбы надежно защищены от постороннего вмешательства. Есть вы и ваша история — к ней никто не прикоснется, но вам не стоит знать, что происходит в других комнатах у других постояльцев.

— И мы не пересечемся? Даже случайно? Даже если я завтра поутру спущусь выпить горячего шоколада — надеюсь, у вас есть такая услуга — в то же время, что и, предположим, мой сосед?

— Вы его не увидите, — коротко ответил бармен. — Как и он вас. Всех вижу только я, и, поверьте, это весьма увлекательное зрелище. Люди, знаете ли, охотнее выворачивают души, когда считают, что никто их не видит.

— А как же вы? — Изумился Невилл.

— Бармен? — он коротко хохотнул. — А кто обращает внимание на обслуживающий персонал? Кто держит лицо перед уборщицами или сдерживает гонор при барменах? Никто. Вы видите пустой зал — и в этом ваше счастье. Я же вижу искалеченные судьбы. Десятки неправильных выборов. Сотни неверных шагов. Я слышу тысячи слов, не сказанных или сказанных не вовремя. Они повторяют их постоянно, ища искупления и будучи не в силах его найти.

— Вы хотите сказать, что здесь кто-то есть? Кроме нас с вами? — Невилл принялся озираться, но зал по-прежнему был пуст.

— Вы смотрите, но не видите, — бармен пожал плечами, — и я бы советовал вам не всматриваться. У вас есть, на кого смотреть и что слушать. Предупреждаю, она будет повторять. Бесконечно, изо дня в день, повторять. Вы должны не просто услышать, вы должны принять эту плату.

— Услышать и принять что? — непонимающе переспросил Невилл.

— Ее искупление. То, благодаря чему, ей дали этот шанс, а не выбросили на черном перегоне.

— Вы хотите сказать, есть то, что дает ей шанс спастись?

— Я и так сказал больше, чем хотел и гораздо больше, чем мне положено говорить, — бармен уставился в зал, словно там разворачивалось самое любопытное в его жизни представление, и Невилл понял, что разговор окончен. Он направился наверх, но на лестнице обернулся и посмотрел на пустые столики, всматриваясь, но все они лишь пошли рябью и покрылись белыми полосами, а до ушей донеслось знакомое шипение с потрескиванием. Невилл мотнул головой и решил вернуться в комнату.

Лестрейндж лежала, съежившись под тонким покрывалом. Ее колотила жуткая дрожь, и Невиллу стало страшно. Он в два шага пересек комнату, решительным движением развернул Лестрейндж и влил ей в глотку половину зелья. Она дернулась, вытянулась в струну и закричала. Невилл отшатнулся, опасаясь, что сделал что-то не так.

— Нет! — кричала Лестрейндж, и от этого пронзительного вопля звенело в ушах. — Нет, не трогай! Не трогай! Не смей!

— Лестрейндж, — тихо позвал Невилл. — Лестрейндж, кого не трогать?