— Так нечестно! — и приняла привычный образ.

— Что ты почувствовала?

— Это очень странно, но… ничего. Как будто ничего не изменилось. Ну, то есть, я хотела идти и шла на четырех лапах, перебирала ими так, как нужно, и не путалась в ногах, а еще хвост, но… все равно чувствовала себя собой.

— Ха. Так и должно быть. Ты не превратилась в лисицу. Ты просто приняла ее образ. Ты — не лисица. Ты — не то, что сейчас сидит передо мной. Ты понимаешь?

— Наверно, да.

— Завтра потренируемся еще. Поэтому, будь внимательнее снаружи. Рассмотри уже мир, в котором живешь. Если создашь хороший образ, а не вот такую жалкую ромашку — перейдем к заданиям посложнее.

— А что это за задания?

— Я же сказал. Сложные, — кот уморительно закатил глаза. — Хватит вопросов. Тебе пора.

— Нет, ну какой же ты порой… вредный! — наигранно сердито ответила Лиза. — Я хочу выйти!

И нехотя ушла.

Рональд работал во дворе и неотрывно смотрел в сторону леса. Она ушла туда с утра. Она ушла сразу после завтрака, вместе с лесным чудовищем. Ей не терпелось в лес уйти. Она весь завтрак улыбалась. Всем. И ему, и Грэгору, но чаще всего — супругу. Она сияла.

«Почему так долго? Что они там делают?..» — то и дело всплывали колющие мысли, а глаза упорно смотрели не на то, что руки делают, а в лес. И Рональд понимал, что еще немного, еще чуть-чуть — и он не сможет делать вид, что с ним все хорошо. Он выдаст себя с головой. И хозяин обо всем догадается. И тогда… тогда…

Что сделает Грэгор, если узнает? Оставит ли он потенциальную преграду на пути к важному делу в доме? Преграду, которая может все испортить? К которой девушка тянется сама, возможно, и забавы ради, но все же? Которой она говорит прекрасные слова? Которая от таких слов теряет голову и хочет к девушке прикоснуться, обнять, прочувствовать ее, пригладить волосы, убрать за ухо прядь?..

Рональду хотелось плакать. Он чувствовал себя как на минном поле: сделай один неверный шаг — и все рухнет в одночасье. На месте трудно устоять, идти вперед — опасно. Он только представил, что когда-нибудь потеряет голову и все-таки ее обнимет, и вдруг их увидит Грэгор, и все поймет, и… и… додумать дальше не получалось, там все было перетянуто леденящей мглой.

Рон посмотрел вокруг себя. Любимый дом, любимый двор, Грэгор, промелькнувший у окна, Биззи на поляне, цветы, ворота. Он прикипел к дому всей душой, знал каждый куст и каждый камень, любил Грэгора всем сердцем, и вдруг представил, что может всего лишиться, по собственной вине. Вот так вот, сразу, раз — и все. Его здесь нет. И так ему стало жутко, что холод по нутру разлился. Он не мыслил себя без этого места, врос в него, стал его частью.

А потом Рон представил, что больше никогда не увидит Лизу. И стало еще страшнее, до одури.

Она незаметно стала для него всем, смыслом жизни, ему безумно нравилось делать что-то для нее, заботиться о ней, готовить то, что она любит, выносить ей зонтик, плед, убирать волосы с расчески, заваривать утром чай с сухими ягодками земляники и многое, многое другое; и без нее, без ее приятных слов, без сказанного вслух «спасибо», без ямочек на щеках, без хитрого лисьего взгляда — для Рона весь мир бы померк и рухнул. Мир уже рушился. С тех пор, как он вышел на крыльцо и в первый раз ее увидел. Испуганную, хрупкую такую, с серьезным взглядом, с кровоподтеком на щеке. Он ненавидел того, кто посмел ее тронуть. Он ненавидел Ярого, которому она предназначалась. Себя он тоже ненавидел, за то, что так тянулся к ней.

Рон чувствовал себя в смертельной западне.

С огромнейшим трудом прогнал прочь гнетущие мысли, умылся ледяной водой, попробовал отвлечься на дела. Собрал груш и яблок к столу — потому что она их любила, и потому, что, по словам Грэгора, в ее положении полезно есть побольше фруктов. Помыл, отрезал все лишнее, сложил в красивую вазочку и поставил напротив того места, где она сидела. Пока еда не приготовилась, быстро собрал белье с веревки, сложил в аккуратные стопки. Земля у гербер пересохла, и между прочим Рон набрал из колодца ведро воды и выставил его на солнце — чтобы нагрелась для полива.

Подумав, добавил в вазочку с фруктами ягод. Без клубники. Потому что Лиза клубнику разлюбила. Наверное, не стоило тогда набирать целое ведро и ограничиться тарелкой, но кто же знал, что она за вечер её съест…

Перед тем, как поставить чайник на огонь, отлил из него немного воды. Чтобы разбавить чай ей — она не любила горячий.

Зеленое полотенце повесил на ее стул. Она всегда пользовалась именно им, потому что у Лизы любимый цвет — зеленый. У нее и крохотная заколка в волосах, удерживающая непослушную прядь — зеленая. И большая часть одежды. И глаза. Красивые, зеленые глаза.

Услышал, как хлопнула входная дверь. Услышал ее звонкий голос. Обрадовался так, что чуть не обжегся об раскаленную плиту. Подхватил с полки стопку посуды. Вся белая, а одна тарелочка — с зеленой каемкой. Единственная уцелевшая из тех, что он умудрился перебить в первые дни переезда, извлеченная из-под груды обломков. Она много значила для него, навсегда осталась особенной, символом чего-то светлого и большого.

Как можно более красиво расставил все на столе, ей — ту самую тарелочку; долго вспоминал, по какую сторону кладутся вилки, по какую ножи, к огромному огорчению так и не вспомнил. Разложил еду. Позвал всех обитателей обедать.