И Одноглазый кивнул своей "свите".

Полчаса спустя Брыка, избитого до беспамятства, уволокли в лазарет. Никто не вступился за бывшего авторитета учебки. Я тоже.

Возможно, я повёл бы себя иначе, если бы требования Брыка не были столь вопиюще несправедливы. А может, я успокаиваю подобными соображениями совесть.

В общем, никакого разбирательства по поводу избиения не было. Правда, Брыка не покалечили - уже на следующий день мы узнали, что его допустят к полетам максимум через неделю.

Но никто из штрафников больше не выступал против слова Одноглазого.

И вот теперь авторитет испытывал на мне свой гипнотизирующий взгляд.

– Карп, сгинь с горизонта, - скомандовал он тихим, совсем не приказным тоном.

Охотник исчез, словно растворился в тускловатом свете люминофор.

– А мы побеседуем с этим, э... психом, - закончил фразу Одноглазый; как всегда, неторопливо.

И замолчал.

Я молчал тоже. Оправдываться не собирался, объяснять что-либо - тем более. А начинать разговор первому мне было не с руки.

Одноглазый уселся на ближайшую койку, покряхтел, устраиваясь поудобней. Помедлив немного, небрежным жестом ткнул в койку напротив.

– Присаживайся.

Я кивнул благодарно, сел.

– Ещё вчера ты был салагой безымянным, - издалека повёл речь авторитет.
– Нынче ты человек, крещение прошёл, вступил в наше братство скорбное. Представь себя.

Я рассказал - очень коротко. Назвался, обозначил статью и срок. Осуждён впервые. В предвариловке сидел в Тихушке, Ареса, Матрия.

– Ареса, - задумчиво повторил Одноглазый, пожевал губами.
– Ареса знаменита Норой. Оттуда знаешь кого-нибудь?

Я припомнил Груздя, других мастеров банды. Одноглазый слушал внимательно, но выражение лица сохранял непроницаемое, и совершенно нельзя было понять, говорят ему что-то названные мной имена или нет.

– Я слыхал об одном уважаемом человеке, обосновавшемся в Норе, - сказал наконец авторитет.
– Имя ему Дракула. Такого знаешь?

Вот этого я не ожидал. Случайно Одноглазый о Дракуле речь завёл, или информацию имеет? Что ему известно?

Я заговорил осторожно, словно вступая на тонкий, скользкий лёд.

– Это был главарь конкурирующей банды. Мы воевали с ними... за сферы влияния.

– А почему же ты говоришь - "был"?
– удивился авторитет очень натурально.
– Неужели его разжаловали?

– Он погиб.

– В самом деле? Ай-яй-яй. И как же?

– Выпал из окна. С пятого этажа.

– Несчастный случай, - понимающе закивал Одноглазый.
– Прискорбная неосторожность, прискорбная.

Я вздохнул. Собрался с духом. И выпалил:

– Это не было несчастным случаем. Его убили.

– Вот как. И кто же?

– Я.

В бараке стояла такая тишина, что было бы слышно, как пролетит муха. Только мухи почему-то здесь не летали.

Одноглазый молчал, щурясь. Разглядывал меня. А когда заговорил, в голосе добавилось скрежещущих ноток:

– Заявка серьёзная. Значит, ты, салага, признаешь, что поднял руку на авторитета. Признаёшь?

– Признаю.

– И что скажешь в своё оправдание?

В голове билось - нельзя, нельзя оправдываться. Снова возникло это странное, звенящее ощущение, будто всё происходит не со мной.

– Мне удалось.

– Так-так.

Одноглазый сложил руки на животе, побарабанил пальцами о пальцы. Жест некстати напомнил мне Мосина.

Достало, как же достало это всё.

– Я предполагаю, - вкрадчиво заметил авторитет, - для такого поступка имелись причины?

Хорошо, хороший знак, что он спросил. Но - ох, как же не хотел я углубляться в эту тему. История-то скользкая, темноватая.

О подставе и прочем стоит только заикнуться. Потом не отбрешусь, ни за что. Здесь - никак.