Все закивали. Я не шелохнулся. Но и не спорил — промолчал. Верослав ухмыльнулся, сказал:

— А если хотим, то нужно все, что здесь осталось после белобровых, сжечь на Бессмертном Огне. Так?

Закивали — так.

— Тогда… Ярл Айгаслав!

Я встал. А он:

— Сиди…

— Нет! — перебил я Верослава, — я уже насиделся. И намолчался. Всласть! Ты говорил, я говорил. Теперь пора и вместе нам поговорить. Любо, Земля?

Никто мне не перечил. Даже тэнградский ярл молчал. А я ему сказал:

— Ты не виляй, ты прямо говори. Хрт, Хальдер, белобровые, чтоб ни следа от них… Ха! Рассмешил! Да тебе нужно только лишь одно: ты хочешь, чтобы я сжег в огне вот эти ножны — ножны Хальдера. А для чего это тебе? Да потому что ты боишься их. И правильно боишься! Ведь это ножны от волшебного меча; пока они при мне, тебе меня не одолеть!

— Ложь!

— Ложь? Так подойди ко мне, сними с меня их, если сможешь. Потом… ножны оставь себе, а меч вернешь. Я меч пока не буду вынимать, я буду безоружен. Я даже руки подниму. Ну, подходи!

И я действительно поднял вверх руки. Ярл Верослав стоял, не шевелясь. Он явно не решался подходить. Но я-то знал, что буду делать. Я уже все решил! И я сказал:

— Не бойся, я не убью тебя. Ты будешь еще долго жить. Если, конечно, сам того захочешь!

Тогда он подошел ко мне. И потянулся к ножнам, замер, с опаской глянул на меня…

А я, смеясь, воскликнул:

— Хей!

И ударил! Ребром ладони! Чуть пониже шеи! Он закричал — я ж перебил ему ключицу! — и упал. А я переступил через него и бросился к дверям. Только не к тем дверям, которые ведут во двор, а к тем, которые на лестницу, на верх, к моим покоям и к покоям Хальдера. Я все уже решил! А им, должно быть, думалось, что это я с горячки перепутал. И они кинулись за мной. Рев, крики:

— Бей! На меч его!

Вот так! Не только ярлы, даже воеводы — мои, ярлградские — дружно кричали «Бей!». Все меня предали! Все до единого. Ну что ж, подумал я, вернусь, тогда и посчитаемся! И я взбежал наверх, а там — к себе, и…

Но об этом позже. Одно скажу: я выбрался из терема. «Тараканьей дорожкой, змеиной тропой» — так, кажется, поют, когда заклинают о бегстве. И так примерно я и уходил. И Хальдеру низкий за то поклон! Когда он в первый раз привез меня в Ярлград и расспросил о том, как убивали нас с отцом, то сразу сам, не доверяя никому, устроил в моей горнице, в углу…

Довольно! Дальше было так: я тайно выбрался из терема, тайно пробрался к кораблям, тайно нашел Лузая, тайно сказал ему о том, что я задумал. Лузай, как я и думал, сразу согласился. И мы пошли вверх по реке. Гребцы меня не видели, Лузай сказал гребцам, что он уходит в Глур — так надо. И также он ответил тем, кто поднял шум на берегу. Ему поверили. Гребцы споро гребли, Лузай сидел возле меня. А я лежал, накрытый мешковиной.

Мы шли всю ночь, очень спешили. Лузай так объяснял гребцам:

— В Ярлграде нынче будут резаться. Пусть режутся. А мы уйдем. Потом не пожалеете — и сразу принялся командовать: — Р-раз! Р-раз!

Кто-то пытался возразить, стал спрашивать, к чему такая спешка. Лузай прикрикнул на него:

— Не нравится — пшел за борт!

Тем все и кончилось.

Под утро я заснул. Потом, когда было уже совсем светло, Лузай толкнул меня в плечо, сказал:

— Привал. Есть хочешь?

— Да.

И мы, Лузай и я, сошли на берег. Гребцы уже сидели у костров. Когда они увидели меня, то очень удивились, повставали… Но рта никто не смел раскрыть — вот до чего Лузай их запугал, вот как держал! Но страх — это не лучший помогатый. Лузай хотел мне что-то объяснить, но я кивнул ему: «молчи» — и он смолчал. И подошел, следом за мной, к ближайшему костру. Там я раскрыл кошель, пошарил в нем…

И подал первому гребцу диргем. Диргем был новенький и полновесный, а не рубленый. Я объяснил:

— А вечером я дам тебе еще. Потом еще. Еще. Еще, — и подмигнул.

Гребец заулыбался.

Потом второй гребец, схватив из моих рук второй диргем, подобострастно поклонился мне. Потом еще один гребец, еще…

Так я раздал всем сорока гребцам сорок диргемов, потом убрал руку в кошель, опять пошарил в нем, потом надежно завязал кошель. И только после этого я сел к костру, поел.

Потом мы вновь отправились вверх по реке. А вечером я снова раздавал диргемы. Потом назавтра — утром и вечером. Напослезавтра. И еще два дня. Гребцы были довольны. Когда мы миновали поворот на Глур и не свернули, никто из них и не подумал спрашивать, а почему это вот так. И на привале каждый получил уже по два диргема. А ночью, когда все уже уснули, Лузай спросил:

— А сколько в твой кошель вмещается диргемов?

— Один, — ответил я.

— Как? — не поверил он.

— А так. И одного достаточно. Один легче носить и легче прятать. А нужно много, можно сделать много.

Он ничего не понимал! Тогда я отстегнул кошель от пояса и развязал его, и вывернул. В траву упал всего один диргем. Я взял этот диргем, сжал в кулаке, потом разжал — и на моей ладони было уже два диргема. Один из них я передал Лузаю, а после снова сжал кулак, разжал… И у меня снова было два диргема!