«Капрал Коровьин, третий десантный полк, задача — подготовить вспомогательные точки для поддержки атаки основных сил, установить пулеметные гнезда, заминировать вражеские блиндажи, убить по возможности больше офицеров. Я, капрал Коровьин...» — И так круг за кругом сломленный капрал — а кто бы выдержал? — докладывал все, что знал. Но никому уже его сведения не были нужны. Подозреваю, что они и в принципе ниппонцев не заинтересовали, а капрала лишили рук, ног, выжгли глаза просто для устрашения остальных пленников. Но это их не устрашило. И после уже от их тел отрезали куски ниппонские палачи.

И мы, обычные солдаты, захватившие через неделю эти позиции, глядели на то, что случилось с нашими товарищами, и не могли сдержать слез. А потом вытащили револьверы и добили их собственными руками. Во имя милосердия.

Я никогда тебя не забуду, капрал Коровьин, но теперь я вынужден уподобиться твоим мучителям ради высшей, как мне кажется, цели — служения Родине.

Комната была именно такой, как я попросил: небольшая полутемная комнатушка с обшарпанными, давно не беленными стенами, единственным зарешеченным окном под потолком и немногочисленными предметами интерьера — столом и тремя стульями, один из которых стоял чуть поодаль. На столе стояла лампа, я подошел и зажег газ, в комнате стало светлее. Работать можно.

На стуле в сторонке лежал небольшой чемоданчик. Я раскрыл его — чудесно! — скальпели, иглы, ножницы, зажимы, тиски. Стандартный набор ниппонского мастера-палача. Чемоданчик закрывать я не стал и вернулся к столу и отпер единственный ящик. Там лежала папка с чистыми листами бумаги, тут же обнаружилась чернильница и несколько перьев. Нет, это мне не потребуется, протокол допроса я вести не буду, не до того.

В дверь постучали.

Я собрался с мыслями и пригласил:

— Войдите!

Первым зашел дубликат, быстро осмотрел помещение и отчеканил:

— По вашему приказанию заключенный доставлен.

Я слышал голоса дубликатов раз или два, и каждый раз меня поражало полное отсутствие интонаций. Нет, голос не казался глухим, или чрезмерно звонким, или металлическим, это был обычный приятный баритон, но совершенно пустой по наполненности эмоциями. Все равно что с вами внезапно заговорил бы ваш чемодан или фикус.

— Заводите!

В комнату ввели дядю Отто, его руки были стянуты за спиной браслетами, а на голову ему надели мешок без прорезей. Следом за ним зашли еще два дубликата, один придерживал дядю за локти, а второй нес небольшой поднос, накрытый полотенцем. Я кивнул на свободный стул, дядю подвели туда и усадили. На третий стул, прямо рядом с чемоданчиком для допроса, дубликат поставил поднос, и находящиеся на нем предметы негромко звякнули.

Гальванический человек закрыл дверь, и комната погрузилась в тишину. Отсюда не были слышны звуки, наполнявшие коридоры дворца, — комната находилась в дальнем закутке одного из коридоров, а окно ее выходило во внутренний двор, где сейчас было тихо и спокойно.

По моему знаку с головы Отто сняли мешок. Он подслеповато прищурился, избегая яркого света лампы, направленной прямо на него.

— Кто здесь? — Он никак не мог рассмотреть меня и свои глаза протереть не мог. — Что вы от меня хотите?

— Давайте знакомиться заново, дядя Отто. Или как вас на самом деле зовут, господин чужак?

— Кира, мальчик мой, это ты? — У Отто дрожал голос, он не переставая щурился, но я не отводил лампу от его лица.

— Итак, вы отказываетесь сотрудничать?

— О чем ты, Кира, я целиком и полностью готов к сотрудничеству. Мне казалось, это видно по моим действиям. Я не оказывал ни малейшего сопротивления, а во дворец попал случайно, по вине Бредински. Это он строил какие-то планы, но со мной никогда не советовался. Ах, Кира, как ты возмужал! Видел бы тебя сейчас Беня...

Я едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу. Ведь именно дядя всегда отзывался о моем отце, его брате, пренебрежительно. Мол, святые принципы — это хорошо, но когда в доме шаром покати, то принципы нужно отбросить в сторону и накормить семью. Но мой отец Бенедикт Казимирович придерживался собственной точки зрения. Я не знал человека более честного и порядочного, чем он. Друг друга братья никогда не понимали, слишком уж разными они были.

— Прошу вас не отходить от темы моих вопросов, или же мне придется применить к вам особые методы ведения допроса. Вам понятно?

Дядя часто закивал. Он выглядел сломленным и подавленным, но я был уверен, что он хитрит. Слишком уж из прочной стали были выкованы все мужчины фамилии Бреннер, чтобы испугаться одних лишь пустых угроз из уст мальчишки — а Отто, кажется, до сих пор воспринимал меня как надоедливого пацана.

— Итак, я повторяю вопрос: как вас зовут на самом деле?

— Отто Казимирович Бреннер, шестидесяти лет от роду. В данный момент занимаю комнаты в пансионате «Лужки». Прибыл в Фридрихсград, дабы заниматься контрабандой, на своем подводном корабле, минуя таможню. К сожалению, у нас с тобой, Кира, имел место некий инцидент... но, поверь мне, я не приказывал тебя убить, это все Лиза, она всегда была весьма несдержанна, как только речь заходила о ее бывшем муже... а я пролил после немало слез, вспоминая тебя. К счастью, все обошлось!