Спасибо Лешка выручил. Задергал за руку, заглядывая в лицо.

– Ма-ам, а я в туалет хочу! Мама, ну пошли домой!

В таких делах сын не шутил, и следовало поторопиться. Да и поздно уже для прогулки, самое время возвращаться в дом и укладывать детей спать.

– Сейчас, уже идем, сынок. Я только попрощаюсь.

Я отступила в сторону подъезда и обернулась к Гордееву.

– Ну, пока? – неожиданно для себя улыбнулась. Если и случилась какая-то неловкость в ресторане по моей вине – не хотелось, чтобы он о ней помнил.
– Мне пора.

Гордеев стоял молчаливый и серьезный, сунув руки в карманы расстегнутого пальто, словно его не брал холод, и так же серьезно ответил:

– До завтра, Маша. Идите скорее, а то замерзните.

И мы ушли.

Я больше не оборачивалась, но пока поднималась в квартиру с сумкой и пакетом в руках, думала о том, какие же мы все-таки странные создания – женщины. Сами себя понять не можем, куда уж там мужчинам. Вот даже взять сегодняшний вечер, меня и Гордеева. Сначала я возмущалась, что в этом вечере появился Димка, потом боролась с гордостью, а когда пришло время расставаться, неожиданно поняла, что расставаться-то совсем не хочется. Вот нисколечко. А хочется совсем другого – того, о чем говорила Феечка. Снова забыться в ночи и ни о чем не думать. Ни о людях, ни о слухах, ни о том, что с нами будет после. Но малинки тянули домой, завтра ждала рабочая суббота, а значит, следовало помнить, что я прежде всего мама, которой надо прокормить свою маленькую семью.

Вернувшись в квартиру, раздела детей, выкупала их и уложила спать – они бедняжки за долгий день в детском саду так устали, что, оказавшись в кроватках, практически сразу же уснули. Уже сама, расчесавшись и переодевшись ко сну в ночную рубашку в горошек, по какому-то наитию подошла к кухонному окну и выглянула на улицу – черный Porshe все еще стоял под окнами. Такой же вызывающе-гордый и серьезный, как его хозяин.

Странный Гордеев, знать бы, что у тебя в голове. Ведь наверняка тебе есть куда возвращаться. А может, даже есть к кому. Так почему ты все еще здесь?

Поколебавшись, все же взяла в руки телефон и, пока не передумала, отправила сообщение:

«До завтра, Дима. Спокойной ночи»

И вроде бы ничего такого не сказала, а словно призналась в чем-то глубоко личном, живущим надеждой, отчего ослабели пальцы. Не знала: ожидать ли от Димки ответ, но он написал сразу же:

«Мне нравится, когда у тебя распущены волосы…»

Господи, разве можно гореть от жара прочитанных слов? Вспыхивать будто спичка, поднесенная к огню? Оказалось, что можно. Что вид близости может быть вот такой, состоящий из нескольких слов переписки. Охнув, отшатнулась от окна и выключила свет. Но прежде чем накрыться одеялом и уснуть, еще несколько раз перечитала слова.

«Сладких снов, Малина. Спи…»

Сладких. Обняла подушку, закрыла глаза и спрятала в нее тихий вздох. Знал бы он, как я одновременно жду и боюсь этих снов – сладких и манящих. Возвращающих меня к нему. Потому что наступит утро и придется проснуться. А в действительности сладость часто соседствует с горечью. Не обмануться бы с послевкусием.

Утром детей не будила. Приехала мама и я убежала на работу. Чудом не опоздала, неожиданно столкнувшись в лифте здания компании с Гордеевым. Забежала в распахнутые двери подъемника в последний момент, юркнув за незнакомым мужчиной, и напоролась сначала на знакомый аромат одеколона, а затем и на карий взгляд. Тут же стремительно повернулась к шефу спиной, пряча смущение от других сотрудников, чувствуя, как этот взгляд прожигает затылок.

– Малинкина, подожди! – я споткнулась, но шаг убавила. Позволила Димке себя догнать.

– Д-да, Дмитрий Александрович?

Мы остановились перед родным отделом и повернулись друг к другу. Встретились глазами. Он не знал, что сказать, а я не знала, что ответить. Выдох Гордеева получился вымученно-тяжелым.

– Маша, послушай я…

Он смотрел на мои губы, но договорить не успел, хотя на этот раз помешала отнюдь не Леночка. Время было без пяти минут восемь и с лестницы в коридор вошли Юрка с Мананой. Вчера вечером Шляпкину и так много чего показалось подозрительным в поведении Гордеева, а Манана и вовсе слыла той еще сплетницей, и я затараторила (желая избежать лишних вопросов сотрудницы):

– Дмитрий Александрович, извините, что отвлекаю, но я по делу! Мне бы акты сверки получить от Петуховой – по гидропрессам, чтобы список по проекту «Партнер-строй» закрыть. Это можно сделать? Очень надо! Ой, привет, Шляпкин! – широко улыбнулась подошедшему Юрке и пропустила их с Эристави в отдел.

– Привет, Маша!

Но поговорить с Димкой все равно не получилось, следом шли ребята-инженеры из соседней группы Носкова, с некоторыми из них мы договорились с утра обсудить заказы, и я кивнула в сторону офиса.

– Ну, я пойду? Надо все успеть…

Димка помрачнел.

– Конечно. Идите, Малинкина.

И почему в его голосе мне послышалась почти боль?

Жанна Арнольдовна оказалась права и к обеду мы все узнали, что между нашим шефом и советом директоров на самом деле пробежала черная кошка. Гордеева снова вызвали на ковер к коммерческому, и мы затаились как мыши, когда он не вернулся ни через час, ни через два, а слухи донесли, что за черной дверью главного кабинета компании его распинает сам генеральный. В чем дело никто не знал, руководители групп строили догадки и нервничали, а нам оставалось делать свою работу и недоумевать: за что? Как ни крути, а все понимали (и даже мы – новенькие, что начальник нам достался просто умница).