Уилл изобразил на лице немой вопрос.

— Это иудейский мыслитель, основатель хасидизма. Я обожала читать про странствия мудрецов, про нищих, которые вдруг оказывались святыми и удостаивались милости Божьей.

— Так как же вышло, что я познакомился с тобой не в Краун-Хайтсе, а, мягко говоря, в совершенно другом месте?

— Ну… когда мне исполнилось лет двенадцать, если я ничего не путаю, я вдруг увлеклась рисованием. Это были, конечно, просто каракули в тетрадке, но я тратила на это все свое свободное время. И в какой-то момент — довольно скоро — я обнаружила, что делаю успехи. Меня это захватило. Но тут же возникли проблемы. Вокруг меня не было примеров для подражания. Ортодоксальные иудеи не придают особого значения живописи, и, откровенно говоря, в Краун-Хайтсе мне не на что было посмотреть. А однажды я наткнулась в семинарии на удивительную книгу — собрание репродукций с картин старых голландцев. Больше всего там было Вермера. Я выкрала эту книгу из библиотеки — вот клянусь тебе, выкрала!.. Унесла домой и спрятала под подушку. И в течение нескольких последующих месяцев, по ночам… тайком от сестер, включала фонарик под одеялом и листала, листала ее… Глаз оторвать не могла!

— И тогда твое увлечение превратилось в страсть.

— Увы, у меня почти не было на это времени. В семинарии — только учеба, без перерывов, сплошные священные тексты и зубрежка. А дома… ну я уже рассказывала: стирка, уборка, готовка и игры с малышами. От зари и до зари. К тому же у меня никогда не было своей комнаты. Я делила крохотную каморку с двумя старшими сестрами.

— Представляю себе, как тебя все это стало бесить…

— Не то слово! Я поймала себя на ужасной мысли, что мечтаю, каждый божий день мечтаю убраться из Краун-Хайтса в большой мир, где много картин и много времени, чтобы смотреть на них. Больше всего на свете мне хотелось побывать в Метрополитен-музее. Я грезила подлинниками Вермера. Впрочем, дело было не только в этом…

— А в чем, Тиша?

— Сейчас ты будешь смеяться, зная, какой образ жизни я вела все последние годы… Но дело в том, что в юности я была очень набожна и любила учиться.

— Меня совершенно не удивляет то, что ты любила учиться.

— Я была лучшей в классе. Знания давались мне легче, чем другим. Ты и представить себе не можешь, до чего запутанны священные иудейские тексты, сколько там тайных смыслов, сколько отсылок к другим книгам, сколько недоговоренностей. Это не чтение, а бесконечное разгадывание кроссвордов. Так казалось другим. Но не мне. Даже самые сложные вещи я схватывала буквально на лету. Однажды учитель сказал, что я даже умнее большинства мальчишек.

— Это была высокая похвала?

— Выше некуда! Понимаешь, в Краун-Хайтсе девочек учат только азам. Это нельзя назвать полноценным образованием. И понятно почему. В семнадцать лет ты уже женщина, тебе надо идти замуж, рожать детей, заниматься хозяйством, заботиться о муже. Мужчины же могут посещать йешиву хоть до конца своих дней и уделять занятиям столько времени, сколько им захочется. Девочке нечего рассчитывать на это. Мы должны были пройти лишь Пятикнижие Моисея и отчасти геману… ну, это сборник комментариев к священным текстам. И все.

— Стало быть, каббалу ты никогда не изучала?

— Какое там! Кто бы мне позволил? Лишь мужчинам, достигшим возраста сорока лет, позволено прикоснуться к этому знанию!

— Ну и порядочки там у вас…

— Вот-вот. А ты меня знаешь — если меня куда-то не пускаются начинаю туда ломиться. Однажды мне попалась на глаза одна серьезная книга из отцовской библиотеки. Но я сама не могла постичь скрытого в ней смысла. Мне нужен был учитель. И тогда я пошла к рабби Мандельбауму.

— Это который учил тебя в семинарии?

— Да, тот самый, что похвалил меня. Я пришла к нему домой и честно сказала, что азов мне мало и я хочу учиться дальше. Более того, я тщательно подготовилась к этому визиту, нарыла разных ссылок из умных книжек, из которых со всей очевидностью следовало, что я хоть и девушка, но имею право знать больше.

— И он согласился помочь?

— Да. Я ходила к нему каждый вторник, к вечеру. Это было тайное обучение. Никто не знал об этом, кроме нас двоих да еще его жены. В середине занятия она входила к нам, ставила перед мужем чай с лимоном, передо мной стакан молока, а между нами вазочку с домашним печеньем и объявляла десятиминутный перерыв. Так продолжалось пять лет… — Тиша улыбнулась.

— А потом?

— В какой-то момент я заметила, что он стал выглядеть все более озабоченным. При этом он переживал вовсе не за себя. Он был уже стар, и его не особенно интересовали соседские пересуды. Он, конечно же, переживал за меня. А когда мне исполнилось семнадцать лет, он как-то сказал: «Тебе трудно будет найти мужа, Това Шайя. Не всякий потерпит возле себя ученую женщину». Он-то, бедняга, думал, что сбил меня с пути. Что теперь я не смогу быть хорошей женой хасида, какой была его собственная супруга. Что меня не удовлетворит роль многодетной матери и вечной домохозяйки. Ну что ж, он был прав.

— Полагаю, тебя не очень расстроила эта ситуация.

— Разумеется. В те дни я как раз обдумывала план побега. Завела себе абонентский ящик и подала документы сразу в несколько вузов — но только в те, где лучшим абитуриентам предоставлялась государственная стипендия. Без денег мне во внешнем мире было не прожить, это я хорошо понимала. В анкете я указывала, что я сирота и обо мне некому позаботиться. В итоге, как ты знаешь, мне удалось попасть в Колумбийский университет. Получив заветное письмо из приемной комиссии, я в последний раз переночевала дома, утром сделала малышам завтрак, поцеловала маму и отправилась прямиком к ближайшей станции метро.