– Наташ… Пока еще не поздно сказать: «извини, но нет». Я пойму… постараюсь по…

Это был совсем другой поцелуй, не как обычно. «Ничего не говори!» - вот что он значил.

Мне хотелось сейчас остаться одной. И не хотелось, чтобы Антон уходил. И он словно услышал меня.

– Знаешь, мне кажется, мы сейчас оба не в том настроении, чтобы куда-то идти. Если хочешь, я что-нибудь приготовлю на ужин, а ты приляг, отдохни. А потом можем кино посмотреть.

– Спасибо! – я вздохнула с облегчением. – Пойду в ванне полежу.

– Давай, - Антон подхватил поперек живота Тошку, который традиционно попытался просочиться следом: ведь там же можно стирать! – Стоп, жирный. Ты со мной. Будешь помогать.

Я лежала в теплой воде, пахнущей бергамотом. Хотелось плакать, но слез не было. Только с душа иногда срывались капли и падали на лицо – как будто он делал это вместо меня. А еще хотелось, чтобы не было этого «до тебя». Но разве Антон мог что-то изменить? Как и я не могла вычеркнуть из своей жизни последние четыре года.

Он вошел, сел на край ванны.

– У тебя там рыба была какая-то мороженая. Я ее подтаял и на лимоне запек. Сейчас уже будет готова.

– Хорошо, - кивнула я.

– Спасибо тебе.

– За что? – удивилась я.

– За то, что выслушала. И попыталась понять… Во сколько у тебя суд завтра?

– В два.

– Мне с утра надо еще кое-что поделать, - Антон задумался, потом брызнул на меня водой.
– Прямо туда приеду.

– Зачем?

– Затем! Вылезай.

Я ухватила его мокрой рукой за рубашку, заставив наклониться, и поцеловала. И это тоже был совсем другой поцелуй…

– Ты знал? – спросила она.

– О чем?

Наташа сидела у меня на коленях, замотанная в полотенце. Я выбирал из рыбы косточки и клал кусочки ей в рот.

– О том, что рыбу в духовку надо было ставить полумороженой. Иначе она засохла бы. Или вообще сгорела.

– Ну… Не исключал такую возможность, - осторожно ответил я.

Наташа укусила меня за палец, а я дернул ее за ухо.

– Согласись, секс до рыбы лучше, чем после. Или вместо.

– Да, пожалуй, - кивнула она и дала кусочек Тошке, который тот сразу понес полоскать в своем тазу.

Напряжение спало, но… не совсем. Я прекрасно понимал: ни этот разговор, ни то, что было между нами потом, в ванной, тему не закрыли. Не могли закрыть – хотя бы уже только потому, что она из разряда незакрываемых. Нельзя взять и стереть мое енотское прошлое, словно карандашный рисунок. Это всегда будет – как червоточина в яблоке. Даже если червяк уже ушел. Можно повернуть яблоко целым боком, но все равно будешь знать, что она есть. Если Наташа поверит мне, то не безусловно, а только потому, что сама этого захочет. Волевым усилием.

Она встала и пошла к раковине мыть руки, едва не потеряв по пути полотенце.

– Знаешь, Антон… - стоя ко мне спиной, Наташа старательно вытирала каждый палец. – Если вдруг у тебя с кем-то что-то будет… не приходи и не говори мне. Я не хочу об этом слышать.

– Лучше промолчать?

– Нет. Просто не приходи. Или ты только со мной, или с кем угодно, но не со мной. А вот это «ничего, кроме правды» мне не нужно. И знаешь, почему? Потому что я, возможно, тебя прощу – и это будет для нас обоих еще хуже, чем если бы не простила.

– Наташ… - я с трудом проглотил комок в горле. Как будто рыбья кость застряла.

– Антон, все. Ты сказал, я сказала. Хватит.

Я подошел, уткнулся носом в ее шею под подобранными на затылок волосами. Сейчас нам обоим, пожалуй, лучше было побыть одним.

– Я поеду. Не обидишься?

– Нет, - она повернулась и обняла меня. – Точно хочешь завтра со мной пойти?

– Да. Заеду за тобой на работу. Утром на маршрутке поезжай.

– Почему? – удивилась Наташа.

– Да потому что будешь дерганная и нервная, не хватало еще снова в аварию попасть.

– Хорошо, - согласилась она.

По дороге домой я думал о… Валерии.

Я не соврал Наташе. Как только закончилась ломка и прошел этот морок, стало ясно, что подобного больше не хочу. Никогда. Валерия была похожа на ядовитый болотный цветок. Красивый, манящий – и опасный. Ни капли чувств. На моем месте мог быть кто угодно – лишь бы доставлял удовольствие и подчинялся. Всего однажды промелькнуло в ней что-то живое. Когда сказала о своем муже, а потом курила на кухне, глядя в окно. И на секунду стало ее жаль.