Улыбка исчезает с его лица, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты знаешь, почему, — очень тихо произносит он. — Чистокровный…

— Маг не должен прикасаться к грязнокровке? — С сомнением ухмыляюсь. — Вы все еще в это верите? Да, Долохов был самой последней сволочью, но он, по крайней мере, был честен. А вот вы, Люциус… даже не можете быть честным с самим собой.

Его пальцы сжимают мое горло, перекрывая кислород. Судорожно пытаюсь вздохнуть, глядя в его побледневшее от ярости лицо.

— Не смей думать, что знаешь обо мне всё, — со злостью шепчет он.

В голове зашумело — он слишком сильно сжимает шею.

Я знаю вас лучше кого-либо, и вам это известно. Также как и вы знаете меня лучше всех…

Он усмехается и отпускает меня. Слегка наклоняюсь, массируя шею. Какое-то время он смотрит на меня, а потом вновь поворачивается к телу Долохова.

— Ну, — тихо начинает он, — вижу, тебе не по вкусу идея свалить всю вину на тебя. И что ты можешь предложить?

Он смотрит на меня, и тут до меня доходит, что он спрашивает меня. Он действительно спрашивает у меня, что нам делать.

В таком случае, он, должно быть, и вправду в полном отчаянии.

— Я не знаю, — качаю головой.

Люциус горько улыбается.

— Я так и думал, — и снова его взгляд обращается к мертвому телу на полу. И вдруг я замечаю что-то в его лице, что-то совсем не похожее ни на холодную ярость, ни на страх.

Прослеживаю его взгляд. Глаза Долохова закрыты, но он выглядит таким живым. Его лицо все еще полно красок, и он злорадствует, посмеивается, обвиняет нас, даже будучи уже мертвым…

Господи Иисусе. Боже, помоги мне.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, я беру Люциуса за руку. Его длинные пальцы переплетаются с моими, и этот жест слегка успокаивает меня, как если бы это смогло защитить меня от ужасной опасности, нависшей над нами.

Какое-то время мы напряженно смотрим на тело, и я ощущаю, как нас обволакивает тьма, приходит осознание чудовищности нашего преступления.

Я убийца.

Если Ад существует, то я окажусь именно там.

Но я ведь уже в Аду.

Сейчас.

Почему бы мне не позволить Волдеморту верить, что это я сделала? Каким бы ни было наказание, вряд ли оно будет хуже того, через что я уже прошла.

На что я готова пойти ради Люциуса?

Да ладно, Гермиона. Ты не обязана делать это. Должен быть другой выход.

Проходит еще несколько мучительных мгновений, и мой мозг начинает лихорадочно работать.

— Спрячьте тело, — шепотом произношу я.

— Что? — Он поворачивается ко мне.

Смотрю прямо ему в глаза.

— Спрячьте тело, — повторяю так же шепотом. — Нужно как-то избавиться от него. Скажите Волдеморту, что Долохов сбежал, что этим вечером он говорил вам и Беллатрикс, что его тошнит от образа жизни Пожирателя Смерти и он безумно устал от всего. Вы ведь можете изменить память Беллатрикс, чтобы она подтвердила вашу историю.

Он внимательно смотрит на меня, ни один мускул не дрогнул на его лице. Но в его холодных глазах я вижу отражение проносящихся в его голове мыслей.

Наконец, он холодно кивает.

— Да, — тихо произносит он. — Хорошо.

Он отпускает мою руку и подходит к телу, замешкавшись на мгновение, а потом направляет палочку на мертвеца. С кончика палочки, извиваясь, срываются веревки, опутывая тело Долохова, связывая его.

Люциус задумчиво смотрит на него.

— Озеро, — шепчет он.

— Что?

— Я брошу его в озеро, — спокойно отвечает он. — Существа, обитающие в нем, позаботятся о теле, — он поворачивается в мою сторону. — Мне понадобится твоя кровь.

— Зачем? — На автомате делаю шаг назад.

— У тебя такая короткая память? — Ухмыляется он. — Уже забыла, как существа отреагировали на тебя? Если я добавлю несколько капель маггловской крови в воду, они почувствуют ее и утащат его на дно. Никто никогда его не найдет, — он протягивает мне руку. — Дай руку.

Я колеблюсь лишь секунду, а потом протягиваю ему ладонь. Он подводит меня к телу Долохова и заклинанием делает глубокий надрез на моей руке. Я даже не вскрикиваю от боли, а просто смотрю, как кровь струится из раны — какой контраст голубой жилки и красной дорожки! — и капельками падает на труп. Всё ради Люциуса. Всё, лишь бы спасти ему жизнь.