Выходит, он проглотил твою ложь.

Волдеморт поднимается и, медленно обогнув стол, подходит ко мне, замерев у моего стула и глядя на меня сверху вниз.

Последние силы уходят на то, чтобы не подпрыгнуть на месте.

— Значит, Люциуса ты не боишься, — он подводит итог, пристально изучая мое лицо. — Тогда, чего ты боишься, Гермиона?

Он думает, я приняла веритасерум, поэтому я должна ответить. Но я не собираюсь говорить ему правду. Если он узнает, чего я боюсь больше всего на свете, тогда ему станет известно то, что он так жаждет узнать обо мне и Люциусе.

— Смерти, — бросаю я. — Я очень боюсь умереть.

Такой простой ответ. Но все же не совсем правдивый. Возможно, когда-то я и вправду боялась смерти, но с тех пор как меня похитили, я поняла, что Дамблдор был прав, когда говорил Гарри, что в мире есть вещи пострашнее неё.

Волдеморт улыбается так, словно прекрасно меня понимает. Ну, да, он думает, что у нас есть что-то общее. В конце концов, он же создал хоркруксы.

— Ну, что ж, в ближайшем будущем тебе ничего не угрожает, — тихо произносит он. — Люциус проследит за этим. Ты уже столько раз была на волоске от смерти, и если бы не его вмешательство… — он скалится так, будто лишь нам с ним понятен смысл его слов. — Ты не должна винить меня за определенного рода подозрения.

В горле пересохло так, словно я пробежала полосу с препятствиями.

— Думаю, вы правы.

— Хорошо, — кивает он, — тогда, на сегодня все. Можешь встать.

Он отходит назад, и я быстро вскакиваю со стула в предвкушении, что, наконец-то, сейчас уйду отсюда.

Он идет к двери, жестом приказав следовать за ним. Но перед тем, как открыть ее, он медлит.

— А скажи-ка мне, — шепотом начинает он, подходя ко мне ближе. Меня почти тошнит от его близости. — Ты утверждаешь, что Люциус тебя ненавидит. Но почему?

Меня будто столкнули с обрыва. Мне не за что ухватиться, и только и остается что падать, пока я не разобьюсь.

И все, что я могу сказать, — самый очевидный ответ.

— Он ненавидит меня, потому что я грязнокровка, — спокойно отвечаю ему. — Все из-за этого.

— Ах, Гермиона, — он усмехается, — разве ты не видишь, что больше всего его бесит твоя гордость? Ты гордишься тем, кто ты есть, и это выводит его из себя.

Он открывает дверь, Люциус ожидает в коридоре, на лице — бесстрастная маска.

— Отведи грязнокровку в ее комнату, Люциус, — отрывисто бросает Волдеморт. — Я с ней закончил, — он поворачивается ко мне. — Благодарю за прекрасный вечер, Гермиона. Было очень… познавательно.

Киваю и на ватных ногах подхожу к Люциусу. Как только за спиной захлопывается дверь, я, наконец-то, могу спокойно вздохнуть.

Люциус вопросительно смотрит на меня. Все еще мелко дрожа, я легонько улыбаюсь ему. На его лице проскальзывает облегчение, но он не улыбается в ответ, а только кивает и, взяв меня за руку, отводит в мою комнату.

.

Сказал бы мне кто несколько месяцев назад, что у Пожирателей Смерти бывают званные обеды, я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Но, как оказалось, это правда. Вот такая у них насыщенная жизнь. Они убивают и пытают людей днем, а вечерами они собираются вместе за одним столом и мило ужинают.

Да, это так, хотя я бы ни за что не поверила бы в это. Но теперь я лично прислуживаю на одном из таких вечеров, благодаря проклятой Беллатрикс, которая предложила, чтобы мы с Роном обслуживали их весь вечер. Она даже хотела одеть нас в наволочки, совсем как домовых эльфов, но, к счастью, эта идея была пресечена на корню, как слишком смехотворная, и слава Богу! Не думаю, что смогла бы прислуживать всем этим людям, уже не говоря о Люциусе, в просторной наволочке.

Еду мы, конечно же, готовили не сами. И дело не только в ножах и прочих острых предметах, но вряд ли им по вкусу мысль, что мы могли бы плюнуть в их тарелки. А мы бы точно это сделали, представься случай. Готовили домовые эльфы, а мы лишь накрывали на стол.

— Господи, он адски тяжелый, — шепчет Рон, перекладывая из одной руки в другую огромный кувшин с вином. Он злится, но не вижу в этом ничего необычного. У него всегда был немного буйный характер, но с момента нашего похищения он стал просто неуправляемым. Превратился в грубого, ожесточенного человека, так разительно отличающегося от забавного мальчишки, которого я когда-то знала.