Говорят, один из лучших способов умереть — это утонуть.

Но как я могу верить этому? Дважды я едва не утонула, и не могу похвастаться, что эти опыты оставили приятные воспоминания.

Кроме того, когда я пыталась во второй раз, он меня остановил. Спас меня…

После того как сначала чуть не утопил.

Я никогда не отпущу тебя…

Повеситься? А что? Я могла бы связать веревку из простыней…

Нет. Здесь нет ничего, на чем я могла бы повеситься…

Перерезать себе вены я точно не смогу — духа не хватит. Мои вены резали дважды, и было чертовски больно, так что вряд ли я захочу пережить это вновь.

Я в ловушке. Погрязла в этих странных, пугающих, запутанных и заведомо не имеющих будущего отношениях с ним…

Да и какие это отношения?

Сползаю на пол, зарываясь пальцами в волосы в попытке унять терзающую меня боль.

Порой мне кажется, что единственный путь стать счастливой для меня — это умереть.

Как я могла так поступить с Роном?

Прежде я никому не разбивала сердце. То, как он смотрел на меня… он чувствовал себя по-настоящему преданным…

Вряд ли он когда-нибудь еще сможет доверять мне. Сомневаюсь, что он будет смотреть на меня как раньше.

Даю волю слезам, тихо всхлипывая, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед; постепенно всхлипы перерастают в задушенные рыдания.

Боже. Все уничтожено! Все, что когда-либо могло быть между мной и Роном, потеряно навсегда. Любовь, отношения… возможно, даже брак. У нас могли быть дети, семья, дни рождения, рождественские ужины… все пропало.

Теплые пальцы касаются моего лица, приподнимая его за подбородок, заставляя посмотреть…

Я не слышала, как он вошел.

Против воли смотрю на него…

С другой стороны, он никогда не оставлял мне выбора, не так ли?

В эту самую минуту мне как никогда хочется умереть. Жесткие черты лица, ледяной взгляд, пылающий ненавистью — вот и все, что осталось у меня в этом мире. Единственная моя опора — он, а иначе все было напрасно. Из-за него я потеряла все, и мне остается лишь быть с ним…

А в чем, собственно, дело? Ты сможешь жить без него, ты и сама знаешь это.

Я больше ничего не знаю. Когда-то я была ходячей энциклопедией, а теперь не знаю ничего. Мои мысли занимает какая-то несуразица.

В этом я уверена, я больше не способна думать, анализировать и делать выводы. Я — пустышка.

Его лицо перекошено от ярости, но она направлена не только на меня.

О, разве это важно? Разве хоть что-то еще имеет значение?

Он вытирает мои слезы большим пальцем.

Господи, почему он делает это? Почему дает мне надежду, что способен на настоящие чувства? Это несправедливо! Я точно знаю, он не может любить, но он продолжает совершать немыслимые вещи, как, например, засыпать рядом со мной… Боже, неужели это было прошлой ночью?

Любое проявление доброты или… привязанности с его стороны — очередной нож в сердце: либо он неискренен в своих проявлениях, либо лжет мне относительно своих истинных чувств. В любом случае, я заранее проигрываю эту битву.

Его большой палец перемещается на мой подбородок, и в течение нескольких секунд Люциус просто смотрит на меня — так, словно пытается меня понять, но у него не получается, несмотря на все старания. Решительный, сосредоточенный взгляд, но абсолютно безнадежный, как если бы ты пытался пробиться сквозь стену.

Наконец он тяжело вздыхает.

— Однажды ты сказала мне, что я больше никогда не увижу твоих слез, — шепчет он. — И все же каждый раз, когда я вижу тебя, ты плачешь.

Я помню это: ночь, когда Волдеморт разрешил Люциусу избавиться от меня, но тот оставил меня в живых. Ночь накануне дня, когда он убил моих родителей.

— Ты виноват в моих слезах, — так же шепотом отвечаю я. — И если они тебя так раздражают, ты должен винить в этом лишь себя.

На мгновение его губы сжимаются в тонкую линию.

— А я и не говорил, что они до сих пор раздражают меня, — глухо бормочет он.

Святые небеса, ушам не верю!

— И как же они действуют на тебя сейчас? — пытаюсь уколоть его побольнее. — Наслаждаешься ими? Должно быть, твой день прожит зря, если я хоть раз не заплачу, да?

Повисает пауза, во время которой он пару мгновений смотрит на меня, а затем едва заметно качает головой.

— Ты заблуждаешься, думая, что я получаю удовольствие от чьих-то страданий, — произносит он, пристально глядя мне в глаза.