— Хочешь побороться со мной, моя маленькая грязнокровка? — в его голосе дрожит ярость и что-то еще, и это что-то мне очень знакомо…

Я едва могу говорить сквозь рыдания, рвущиеся из глубины души.

— Все кончено, Люциус. Навсегда. Я не хочу больше делать Рону больно. Никогда.

Он иронично усмехается.

— Отшиваешь меня ради Уизли? Ты до сих пор искренне веришь, что он сможет предложить тебе больше, чем я? Что ж, лги мне, если хочешь, но не обманывай себя.

— О, прошу тебя, — бросаю я. — Да что ты — во имя всех святых! — можешь дать мне? Рон любит меня. Он может сделать меня самой счастливой на всем белом свете, заботиться, холить и лелеять. Ты мне этого предложить не можешь!

Улыбка гаснет на его лице.

— Может, и не могу, — он хватает меня за руку. Слишком сильно. — Только то, что я могу дать, гораздо сильнее этого!

Он наклоняется ко мне, и какое-то время спустя я оказываюсь на полу, а он нависает надо мной, собственнически глядя мне в глаза.

— Насколько хорошо Уизли тебя знает?

Вопрос меня, откровенно говоря, ошеломляет.

— Мы были лучшими друзьями семь лет! Ну да, мы иногда ссорились, но он всегда был рядом. Он знает меня лучше, чем кто-либо…

— О, я не согласен, — с раздражающим превосходством заключает он. — Тебе отлично известно, что я знаю тебя гораздо лучше, чем он, несмотря на то, что мы знакомы недавно. Я видел тебя в самые худшие моменты твоей жизни: видел, как ты истекала кровью, сломанная, молящая о пощаде. Я видел, — он окидывает меня взглядом с ног до головы, а затем вновь возвращается к моему лицу, — самые потаенные уголки твоей души и тела. Никто и никогда не сможет быть столь близок с тобой, как я. Каждый день. Каждую минуту.

Он снова целует меня, и против воли я отвечаю, его руки обвиваются вокруг талии, прижимая к нему. Как же все это неправильно! Будь он проклят! Он не позволит мне прекратить это. Но я должна. Вот только как? Как? Когда несмотря на то, что мой разум вопит во всю глотку прекратить это, часть меня категорически против.

Брыкаюсь и бью кулаками по его груди и рукам, всхлипывая от усилий, но его захват остается стальным.

— Отстань от меня! — голос полон страдания и отчаяния. — Пожалуйста, прошу тебя, оставь меня! Я… я так больше не могу…

Силы покидают меня. Слишком больно и тяжело. Подаюсь вперед.

Его объятия такие теплые и уютные, и на миг мне хочется, чтобы этот момент длился вечно, чтобы он вот так обнимал меня здесь, на полу, до тех пор, пока мы не растворимся в забвении. Это ведь единственный способ стать свободными.

Но пощады не будет.

Он безжалостен. Удерживая меня одной рукой, другой он поднимает мое лицо, чтобы посмотреть в глаза.

На его лице столько эмоций, что он едва ли похож на человека, потому что никто не может испытывать одновременно такую гамму чувств.

— Чего ты хочешь, грязнокровка? — шепотом спрашивает он. — Чего ты хочешь от меня?

Смотрю на него, тяжело и прерывисто дыша, слезы катятся по щекам.

— Я хочу… — довольно трудно говорить, когда тебя душат рыдания. У меня нет сомнений в том, чего я от него хочу. — Я хочу, чтобы ты убил меня. Если в тебе осталась хоть капля сострадания, ты направишь палочку мне в грудь и скажешь два коротких слова, которые покончат со всем.

Ком в горле мешает вздохнуть. Люциус в бешенстве.

— Или же ты должен уйти, — продолжаю я, — и оставить меня здесь одну умирать.

Он резко отталкивает меня, и я не могу сдержать крик боли, ударяясь о каменный пол.

— Во мне не осталось сострадания! — нависая надо мной, шипит он. — Благодаря тебе, у меня вообще ничего не осталось! Ты все отняла у меня, все!

Он смыкает пальцы на моей шее, и я понимаю: это конец. Он убьет меня, и совершит самое благое дело, на которое только способен.

Белые пятна пляшут перед глазами, но он вдруг ослабляет хватку, и ярость в его лице отступает, оставляя после себя что-то вроде… умиротворения. И все же «умиротворение» совсем неподходящее слово в данной ситуации. Это какой-то совершенно новый ужасающий оттенок леденящей душу ярости.

Свободной рукой он начинает расстегивать пуговицы на своей рубашке.

— Почему у тебя должно быть по-другому? Если я потерял все, то будь я проклят, если допущу, чтобы что-то осталось у тебя.

Закрываю глаза, слушая, как он шуршит одеждой. Какой смысл бороться с ним? Он в любом случае выиграет, потому что я правда больше не хочу останавливать его. Я не сопротивлялась с тех самых пор, как он впервые и навсегда сломал меня, с тех самых пор, как он убил во мне невинную девочку, какой я когда-то была. А когда я сама поцеловала его в следующий раз, мы похоронили эту девочку. Вместе…