Не проси о помощи, Гермиона. Никто — ни я, ни Бог, ни даже Люциус — теперь не спасет тебя.

Открываю было рот, но Эйвери стремительно делает шаг назад и, направив на меня палочку, произносит:

— Обливиэйт!

Давлюсь воздухом и резко открываю глаза: лунный свет льется в сад, окутывая нас своей дымкой, меня всю трясет.

Люциус обнимает меня.

— Что такое? Что случилось?

Мое зрение еще размыто: его лицо — овальное, бледное пятно. Пытаюсь ответить, но страх душит меня, сдавливая внутренности железными тисками.

— Боже, спаси и сохрани.

Эйвери что-то сделал. И он не хотел, чтобы я об этом помнила…

— О господи боже мой…

Люциус встряхивает меня сильнее.

— Что случилось? Отвечай! — в его голосе сквозит паника.

Несколько раз моргаю, восстанавливая фокус зрения, и тяжело дышу.

Он выглядит напряженным. Испуганным.

Сглатываю, мысленно выстраивая из этих странных сигналов подсознания логическую цепочку.

— Эйвери, — голос дрожит и срывается. — Я помню… но я не могу…

— О чем ты? — хмурится он.

Делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Думаю… думаю, Эйвери стер мне память, — выпаливаю на одном дыхании. — Но я не знаю, какие воспоминания он уничтожил… я видела только что… я видела…

Закрываю глаза, устало качая головой.

— Не помню! Не могу… пытаюсь, но не получается. Я лишь помню, как он произнес: «Обливиэйт»…

Люциус цедит проклятия, и, открыв глаза, я вижу, что он отвернулся. Он думает. И думает лихорадочно.

Очередной порыв ветра потревожил листву деревьев, но на этот раз ветер принес с собой ледяной холод, а шелест листьев звучит как никогда зловеще. Наш маленький райский уголок разрушен Эйвери, который, подобно мерзкой змее, опутывает нас своими кольцами.

— Что собираешься делать? — тихо спрашиваю Люциуса.

Он бледнее обычного. От страха…

Протянув руку, беру его за отворот рубашки. Вздрогнув, он судорожно вздыхает и притягивает меня к себе, крепко обнимая.

— Я что-нибудь придумаю, — шепчет он. — Обещаю. Не беспокойся. Верь мне.

Прячу лицо у него на груди.

— Я верю тебе, — шепчу в ответ.

Реверсия (сущ.) — возврат в первоначальное состояние.

Что ж, хотя бы не придется больше жить в этой комнате.

Равнодушно осматриваю ее, разглядывая каждую трещинку на полу и в стенах, деревянную дверь, мерцающие свечи.

Нет, я не буду скучать. Ни по комнате, ни по воспоминаниям, которые она хранит, словно ящик Пандоры.

Воспоминания… Голова полна ими, и только они не дали мне окончательно сойти с ума.

И за последние несколько часов к ним добавилась еще парочка; их-то я и прокручиваю в голове снова и снова…

— Уверена, что больше ничего не помнишь?

— Я же сказала — нет.

— Совсем ничего? Выражение его лица, или… может, он еще что-то сказал…

— Я бы не стала такое утаивать?

— Бога ради, Гермиона!

— Слушай, я стараюсь изо всех сил, но, клянусь богом, ничего больше не могу вспомнить!

— Итак, давай проясним: ты помнишь, как он стер тебе память, так?

— Да. Но было что-то еще, я уверена… только вот картинка постоянно ускользает!

— Хорошо, успокойся. Я тебе верю. Как он выглядел? Что было в его глазах?..

— Ты же знаешь, какой он.

— Знаю, черт его подери. Полностью закрыт ото всех, невозможно понять, о чем он думает…

— Ну да, именно так окружающие вас воспринимают.

Он сказал: «Через несколько часов». Несколько часов. Уже прошло гораздо больше…

По спине пробегает холодок — знакомое ощущение, — уже давно я не чувствовала подобного. Жуткое предчувствие, что случится что-то непоправимое…

Во время своего заточения я отлично выучила, что значит страх. Те, кто не живет с этим чувством изо дня в день, никогда не сможет по достоинству оценить хотя бы один день без него. Они воспринимают отсутствие страха как данность. Они привыкли, что их не трясет как в лихорадке, что тело не ломит от постоянного напряжения и ожидания, а их разум не замутнен всевозможными ужасами. Для них кошмары — это нечто, выбивающееся из привычной им картинки идеального мира, что-то неправильное, то, что редко с ними происходит. Им не приходилось просыпаться каждую ночь от звука собственных рыданий и стонов.