Встряхиваю головой: нельзя терять бдительность.

— Не слишком ли это рискованно — то, что ты привел меня сюда? — спрашиваю его. — Рон рассказывал, что и его раньше сюда приводили, значит, другим тоже известно про это место. Что, если нас увидят здесь?

— Не увидят, — поспешно отвечает он. — Сюда можно попасть лишь с помощью порт-ключа, а их всего два: один принадлежит Нарциссе, но она одолжила его мне, пока я живу здесь, а второй — Беллатрикс, но она сейчас далеко, и не сможет вернуться до заката.

Молча оглядываюсь, пытаясь найти выход. Нет, Люциус не привел бы меня сюда, если бы существовала хоть малейшая возможность быть пойманными.

Он переступает с ноги на ногу, глядя на меня потемневшими глазами.

— Значит, у нас есть время? — шепчу я.

Он подходит ко мне и принимается играть с выбившимся локоном, глядя мне в глаза.

— Предостаточно, — так же шепотом отвечает он.

Но я больше не попадусь на крючок. Я все еще хочу знать кое-что.

— Почему ты не приводил меня сюда раньше?

Он хмурится.

— Поначалу просто не хотел, — начинает он. — Не хотел радовать тебя, когда мы только оказались здесь. Но когда все начало… меняться, я не хотел, чтобы ты видела… И только когда понял, что могу тебя потерять, я внезапно захотел, чтобы ты узнала, как много для меня значишь.

Печально улыбаюсь. Я знаю его. Слишком хорошо. Лучше, чем когда-то хотела…

— Какой же ты лжец, Люциус Малфой, — выдыхаю я.

Он стискивает зубы, убирая руку от моих волос.

— Я не стал бы врать тебе, грязнокровка, — резко заявляет он. — Я бы никогда…

— О, да, ты бы никогда мне не соврал, — у меня лопается терпение. — Так же, как ты не врал о том, что стер мне память.

Он вздрагивает, а я грустно улыбаюсь.

— Никогда бы не солгал, — отворачиваясь, продолжаю я. — Даже эти слова — ложь. Ты лжешь сейчас так же, как лгал себе о том, что я для тебя значу. Так же, как лгал мне — снова и снова — о том, почему мы не можем быть вместе.

Осмеливаюсь взглянуть на него.

— Это была не ложь, — с яростью опровергает он. — Скажи, что ты не грязнокровка. Нет, послушай меня, — он не дает мне отвернуться. — Скажи, что твоя кровь чиста, как и моя. И я женат.

Вздрагиваю. Хотела бы я никогда не вспоминать о его прекрасной жене, которая обходилась со мной вежливо и учтиво, в то время как у меня была интрижка с ее мужем.

— Я не позволяла тебе входить в мою жизнь, ты сам ворвался в нее, ломая и круша все на своем пути, — выворачиваю, наконец, лицо из его цепких пальцев. — Предпочитаешь забыть об этом, Люциус?

Теперь моя очередь быть жестокой, и, судя по выражению его лица, я весьма преуспела.

Какое-то время он молчит.

— В этом все дело? — с горечью произносит он, едва шевеля губами. — Хочешь сказать, что во всем виноват только я?

Выжидаю, прежде чем ответить.

— Не всегда, ты и сам это знаешь. Когда ты ушел от меня, все, чего я хотела, — чтобы ты остался. Но не смей отрицать, что не ты начал все это. Ты пришел ко мне и вовлек в отношения, к которым я совсем не была готова.

— Я не знал, что еще делать! — шипит он, обуреваемый яростью. — Ты и представить не можешь, какая это пытка — знать, что ты так близко, полностью…

Он умолкает.

— Виноват не только я один, — заканчивает он.

— Не смей обвинять меня, — стойко выдерживаю его взгляд. — Как у тебя язык поворачивается? Мне было семнадцать, я была ребенком. А ты… взрослый мужчина, женатый; твой сын — мой ровесник. Боже! Вот уж тебе точно должно было быть известно, во что это выльется.

— И чего бы ты хотела? — недобро усмехается он. — Чтобы я плясал вокруг тебя, как этот недоумок Уизли? Это не про меня, грязнокровка. Я просто беру то, что хочу.

— Ну конечно, — с грустью улыбаюсь. — Чего еще ожидать от Малфоя? Амбициозный, безжалостный, испорченный… как и твой сын!

— А ты грубая, неучтивая, с завышенным самомнением — типичная грязнокровка! — отбивает он.

— А чего ты хотел? — он вывел меня из себя. — Похитил меня, убил родителей… господи! Ты пытал меня, и вовсе не ради информации — тебе это доставляло удовольствие!

Он вздрагивает — не желает вспоминать то время, — но будь я проклята, если позволю ему забыть об этом!

— Ты просто не мог оставить меня в покое, да? Не мог смириться, что во мне осталось еще чувство собственного достоинства, и решил смыть последние остатки моей кровью. Ты преследовал меня…

Умолкаю, не в силах продолжать. Мне так больно. И это уже не только моральная боль, но разрушительная физическая агония… нет, я не могу подобрать определение этому чувству.

И, судя по его взгляду, он испытывает то же самое.