Гарри рассказывал, что слышал голоса по ту сторону завесы в Отделе Тайн. Он клялся, что слышал их. Я думала, он заблуждается, даже когда Луна сказала, что тоже их слышала…

Но некоторые вещи не поддаются объяснению — так часто повторял Дамблдор.

Мне остается лишь надеяться, что он ждет меня. Даже там, в небытии.

Легкий ветерок играет с моими волосами.

Будет ли оно так же? Если там что-то есть, после, будет ли оно так же, как было при жизни?

Интересно, как долго ему придется ждать? Время может идти очень медленно, когда ты ждешь чего-то.

Но я тоже вынуждена ждать. До конца своей жизни. А пока… мне нельзя больше здесь оставаться.

Прикосновение теплой ладони пробуждает меня к реальности, Рон стоит рядом со мной.

— Готова?

Нет, Рон, не готова. И никогда не буду. Только ты об этом никогда не узнаешь.

— Да, — твердо киваю.

Какое-то время мы бредем по открытой местности, и я абсолютно спокойно смотрю, как утреннее марево окрашивает землю в тусклый оранжевый.

Говорят, нельзя смотреть прямо на солнце.

Но после всего, что я повидала, я смогу выжить, даже заглянув в самое сердце ада.

Ад. Мы только что сбежали из ада.

Я думала, что умру там. Думала, Люциус сам убьет меня.

Как всегда. Он пошел по легкому пути, обрекая меня на страдания. И он все еще выигрывает. Даже будучи мертвым.

Или нет? Или на этот раз выиграла я? Я научила его любить. А значит, он был небезнадежен. Но спасая его, я его убила.

А вот ему не удалось убить меня.

Провожу ладонью по животу.

Надеюсь, этот ребенок стоит его смерти.

Луч света появляется из-за горизонта, ослепляя, заставляя глаза буквально гореть и плавиться.

Я так давно не видела солнечного света.

— Она велела идти вверх по холму, — шепчет Рон.

Поворачиваюсь и натыкаюсь на его грустную улыбку.

— Я все еще здесь, Гермиона. У нас все будет хорошо.

Он переплетает пальцы наших рук.

Рон. Рональд Уизли.

Люциус Малфой.

Сглатываю душащие меня рыдания, и вместе мы ступаем в нашу новую жизнь, навстречу восходу и свободе.

Я предупреждала, счастливого конца не будет.

Но, может быть, я лгала. В конце концов, разве это не хороший конец? Главная героиня и ее любимый мальчик выжили, а злодеи — умерли.

Но это ведь не весь конец, так? Развязка оказалась не такой уж и красивой. Ее отголоски смотрят на Гермиону из зеркала. Они — в ее глазах, повидавших слишком много. Они — шрамы на ее запястьях. Они — шрамы, что невозможно излечить, те, что Люциус не замечал, — на ее спине, лодыжках, внутренней стороне рук.

Отголоски — это ослепительно яркие кошмары, окрашенные в красный и черный, заставляющие ее просыпаться от собственного крика и сжимать простынь до вывиха пальцев. Они гложут ее, погружая в депрессию, и она может не вставать с постели по несколько дней кряду. Они заставляют ее оборачиваться с безумным взглядом, стоит лишь мелькнуть в толпе светлым волосам. Они — причина, по которой она не выносит слова «грязнокровка».

И последний из них…

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог…»

Когда она впервые вошла, или, точнее, ввалилась с Роном в штаб-квартиру Ордена, она подумала, что жизнь кончена. Она упала на пол и потеряла сознание.

Тьма поглотила ее. Она спала. Неделями, месяцами лежала на кровати с зашторенными окнами. Не двигаясь, не говоря ни слова, питаясь лишь когда это было необходимо.

Рон был рядом: с терпением, достойным святого, ожидал дня, когда его любимая вновь заговорит. Когда вернется из той бездны, в которую низверг ее Люциус Малфой.

И в конце концов она начала говорить. А Рон слушал. Потому что он единственный, кто мог понять.

Они так и не поженились, но стали парой после побега, и он держал ее за руку, пока она рожала сына Люциуса.

«И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?»

Только после рождения сына она позволила Рону стать для нее больше чем просто другом. Все же время лечит. А как иначе? Она любила Рона. Любит и сейчас. Сильнее, чем способна выразить словами.