Он просто стоит и смотрит на меня долго и напряженно, и на его лице нет никаких эмоций, а глаза не выражают ни жалости, ни сожаления.

— И ты еще называешь меня трусом? — В конце концов, произносит он. — Я бы никогда не выбрал такой легкий путь решения проблем. Я думал, ты веришь в борьбу за правое дело. Не в этом ли заключаются хваленые гриффиндорские принципы?

— А может быть, я устала бороться? — Я подавлена, и в моем голосе явно проскальзывают нотки усталости и равнодушия. — Кроме того, я не знаю, с чего вы решили, что борьба для меня что-то значит? — Я качаю головой и усмехаюсь. — Вы такой лицемер. Я нужна вам живой только для того, чтобы вы использовали меня для своих планов. И что тогда? Больше пыток, боли и унижения?

Повисает долгая пауза. Выражение его лица абсолютно невозможно прочесть.

— У нас на тебя далеко идущие планы, — он нарушает тишину. — Я этого и не отрицаю. И ты нужна нам живой и в относительном здравии. Так что пошли, — он подходит к двери, что ведет на балкон, и закрывает ее, запирая на замок. — Я провожу тебя в твою комнату, и я больше не хочу слышать о самоубийстве и прочем вздоре.

— Я не хочу возвращаться туда, — мой голос дрожит. — Он вернется. Я знаю.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, и в его глазах… я не узнаю этого взгляда.

— Проклятье, — выдыхает он.

Он ненадолго отворачивается от меня и прислоняется к стене.

Как бы мне хотелось знать, о чем он думает. Сейчас я понятия не имею, как относиться к нему.

— Я оглушил его перед тем, как последовать за тобой, — не оборачиваясь, говорит он. — Если ты пойдешь со мной сейчас, я избавлюсь от него до того, как он придет в себя. И я позабочусь о том, чтобы он больше не тревожил тебя.

Я резко сглатываю.

Люциус оглушил Долохова? Своего друга и соратника?

— Идем, — он поворачивается ко мне, — на его лице вновь непроницаемое выражение, — и кладет руку мне на плечо, подталкивая вперед.

Мы возвращаемся в мою комнату, и застаем Долохова растянувшимся на полу. Его глаза закрыты, а лицо лишено эмоций. Я могла бы подумать, что он мертв, если бы не равномерно вздымающаяся при дыхании грудь.

Жаль, что он не мертв. Надеюсь, этот чертов ублюдок и извращенец сдохнет самой ужасной и невообразимой смертью.

Нет. Нет, я не буду желать этого. Я не стану такой, как они…

Но почему нет? Они ожесточили меня. Признаться, сейчас я могла бы убить Долохова голыми руками. И я бы вряд ли стала раздумывать дважды.

Люциус склоняется над ним, проверяя пульс, а потом поднимает его веки, направляя свет палочки ему в глаза.

— Он замерз, — Люциус встает и поднимает палочку Долохова, которую я не заметила на полу. — Я отнесу его в его комнату, — не глядя на меня, поясняет он. — Он не будет больше беспокоить тебя. Я позабочусь об этом.

— Спас-сибо.

Зачем я говорю это? За что я благодарю его? И это после всего, что он сделал со мной.

— Не благодари, грязнокровка, — он смотрит на меня, нахмурившись. — Я сделал это не для тебя. Антонин должен держать ответ перед своим чистокровным происхождением. Человек его положения не может путаться с магглорожденной. Кто знает, какие выродки получатся от этого союза?

Меня мутит. Он, может быть, и спас меня от Долохова, но это ничего не меняет. Он сделал это лишь из своих чистокровных соображений. Какая чушь!

А, ты что, правда, ожидала от него чего-то другого?

— Волдеморт — полукровка, — тихо говорю я. — Вы знали об этом?

Он поднимает палочку, и я чувствую знакомое жжение на щеке. Ничего не изменилось. Люциус все тот же Люциус. И ему плевать на меня. Я не более, чем грязь на подошвах его дорогих ботинок.

— Не выказывай непочтительности своему хозяину этой гнусной ложью, — его голос вибрирует от злости. — Это всего лишь грязные слухи, распускаемые Дамблдором. Ты можешь быть настолько глупой, чтобы верить им, но я предпочитаю думать, что ты хотя бы достаточно умна, чтобы не повторять их вслух.

Сжимаю губы и вздыхаю. Я попытаюсь еще раз пробиться к той маленькой частичке человечности, что он проявил ранее.

— Хорошо, — я вся дрожу. — Так значит, слухи, да? Ложь, распространяемая Орденом. Но ваш друг, Северус Снейп, тоже полукровка. Я видела газетные вырезки, доказывающие это. Его мать была ведьмой, а отец — магглом. Если вы презираете тех, в ком нет чистой крови, тогда почему вы с ним такие хорошие друзья?

Он ухмыляется, но эта ухмылка не касается его глаз.

— Кровь полукровок может быть и хуже, но, по крайней мере, они откуда-то получили свои способности. И с этим я могу примириться. У них есть право заниматься колдовством, — он бросает взгляд на Долохова, и его лицо на мгновение искажает ярость. — В любом случае, они ниже по своему статусу. И ни один чистокровный не должен мешаться свою кровь с их. Это самое что ни на есть предательство. Предательство своих предков, своей крови.