— В этом нет необходимости, дружок, — Люциус злорадно усмехается. — Здесь ты закончил. Будешь мыть пол в коридоре, — он кивает в сторону двери, — а грязнокровка закончит то, что вы начали. Антонин присмотрит за тобой.

Рон посылает Люциусу взгляд полный ненависти, но тот лишь усмехается.

— Пожалуйста, — я чуть ли не плачу. Люциус поворачивается ко мне. — Пожалуйста, можно он останется? Мы быстрее справимся, если будем работать вместе.

Его улыбка становится шире.

— Ты так думаешь? А мне кажется, наоборот, чем меньше вы будете отвлекать друг друга пустой болтовней, тем быстрее справитесь со своими обязанностями.

— Да неужели? — Раздраженно бросает Рон. — Какая разница, как быстро мы наведем здесь порядок? Я имею в виду, кому есть дело до этой дыры? Вряд ли у нас будут гости.

Сжимаю губы, пряча улыбку, но Люциус замечает мое выражение и направляет палочку на Рона.

— Империо!

Взгляд Рона стекленеет, а на губах появляется блаженная улыбка.

— Встань, — приказывает Люциус.

Рон поднимается на ноги, его движения замедленны и как-то неестественны.

— Вам не обязательно делать это! — С негодованием кричу я. Люциус поворачивает ко мне, все еще держа палочку направленной на Рона.

— Спокойно, грязнокровка, или ему же будет хуже.

Я замолкаю, провожая взглядом Рона, который движется будто сомнамбула. Он выходит за дверь и прикрывает ее за собой, а Люциус накладывает запирающие чары.

— Не нужно было, — тихо говорю я.

— Почему? — Он холодно смотрит на меня.

— Не нужно накладывать заклинание, чтобы заставить его уйти. Он бы послушался, если бы вы вежливо попросили его.

— Я не собираюсь быть вежливым с Уизли, — грубо бросает он. — Что толку метать бисер перед свиньями? Приступай к работе, и без разговоров. Ты ведь сделаешь это для меня, грязнокровка? Хоть раз в жизни попридержи свой острый язычок и сделай, как велят.

Стискиваю зубы, подавляя рвущуюся из груди ярость, и киваю.

Скотина. Мерзкая дрянь. Ему когда-нибудь надоест вести себя, как последняя сволочь?

Окунаю тряпку в ведро с водой и приступаю к своим обязанностям. Глаза наполняются слезами, а дыхание учащается. Никто и никогда еще не приводил меня в такое бешенство, как делает это Люциус Малфой. Даже его противный сын или Лаванда Браун, Снейп, сучка Паркинсон, Рита Скиттер, Амбридж… никогда, никогда я еще никого не ненавидела так, как ненавижу сейчас его!

Он наблюдает за мной. Боковым зрением вижу, что он смотрит на меня, пока я мою пол.

Да-да, конечно. Почему бы вам не позлорадствовать?

Но одного взгляда оказывается не достаточно.

— Должен сказать, — произносит он, растягивая слова, — это довольно приятный сюрприз для меня — видеть, что ты беспрекословно подчиняешь приказам.

Пошел вон.

— Может быть, — лениво продолжает он, — когда Темный Лорд победит, мы оставим некоторых грязнокровок в живых. Они могут стать достойной заменой домовым эльфам. Как тебе такая идея?

Я поднимаю голову.

— Что? Вы говорите, что в случае победы, вы уничтожите всех магглорожденных? Не оставив им ни единого шанса?

Что-то полоснуло меня по руке.

Судорожно втягиваю ртом воздух и задираю рукав мантии. Так и есть — на руке алеет порез. Не слишком глубокий, но этого достаточно, чтобы пошла кровь.

Поднимаю глаза на него. Он усмехается, лениво поигрывая палочкой в руке.

— Кажется, я не давал тебе слова, — произносит Люциус.

— Но вы…

Еще один порез пересекает первый, на этот раз более глубокий. На глаза наворачиваются слезы.

— О, дорогая, — он все еще ухмыляется, — ты, кажется, не поняла меня. Ты ведь прекрасно знаешь, как я не люблю, когда ты перечишь мне.

Подавляю слезы и опускаю глаза, с удвоенным усердием продолжая скрести пол.

— Но я все же отвечу на твой вопрос, — с нотками злобы в голосе говорит он. — Не вижу в этом ничего такого.

Уходите. Оставьте меня одну, пока я не сказала того, о чем потом пожалею.

— План был таков: уничтожить всех магглорожденных, едва закончится война, — он смакует каждое слово. Ублюдок. — Но теперь я вижу, насколько полезными могут быть грязнокровки. Возможно, я упрошу Темного Лорда сохранить жизнь некоторым из них. И, конечно же, только тем, кто уже достаточно стар, чтобы размножаться.

— Идиотизм! — Я смотрю на него, проклиная себя за несдержанность. — Бред сивой кобылы!

И снова руку пересекает порез.

Закусив губу, яростно тру пол и пытаюсь игнорировать все, что он говорит.

Господи, позволь мне увидеть, как Люциус Малфой страдает. Как его кости дробятся в щепки, кровь льется рекой, а он сам корчится в агонии и кричит. Я хочу видеть его полностью раздавленным, лежащим у моих ног.

Сворачиваюсь клубочком на кровати, дрожа от холода, и плотнее укутываюсь в огромных размеров мужскую рубашку, что служит мне покрывалом.