– А теперь – кофе! Очень прошу.

Официантка засеменила к стойке, испуганно озираясь.

– Так вот, – снова обратился к Ильюхину Юнгеров. – Похороню Петра, вытащу Егора, а там – видно будет. А видно будет, что Гамернику – не жить. Я перед тобой юлить не собираюсь.

– И я не собираюсь, – впервые откликнулся ни разу до того не перебивший Александра Сергеевича полковник. – А раз не собираюсь, то… Несмотря на некоторые неточности в формулировках, картину, в целом, ты видишь правильно. Некоторых деталей я не знаю и сам. Пока. Да, кстати… Там, в Пушкине, трупы двоих опознали… Они и расстреливали тот лифт. Мы их установили достаточно давно, но… Доказательной базы не было. Теперь она уже и не нужна. Жаль, «наружку» за ними сняли… У нас на «наружку» очередь… Я оценил, что ты деликатно обошел то обстоятельство, что у меня ситуация аховая. В войну при таких раскладах стрелялись… Тебе я не друг, но уже и не враг. А потому все, что натворил Егор, я вижу не только сквозь призму закона, будь он неладен…

Официантка поставила наконец на столик чашечки с кофе, Ильюхин выпил свою залпом и закурил.

– Что-нибудь еще желаете? – спросила официантка.

– А не видно, что мы желаем? – рыкнул Юнгеров, и девушка снова убежала.

Виталий Петрович глубоко затянулся и очень тихо сказал:

– Конечно, Александр Сергеевич, Егора надо вытаскивать. Спасать, кстати, придется не только его одного, но об этом после… Как? Это уже больше мой вопрос, тут позволь мне быть руководителем.

– Говори, когда и что нужно, – серьезно произнес, почти потребовал Юнгеров.

– Денег тут точно не надо или… – Ильюхин задумался: – Так… Деньги тут – не самое главное. Нужно, чтобы все выполняли мои указания.

– Решено, – мгновенно согласился Александр Сергеевич. Он поверил полковнику.

Ильюхин потер лоб и устало вздохнул:

– Ты знаешь, Сергеич, это, конечно, не мысль сегодняшнего дня, но я уйду с этой работы. Эх, как промахнулся Акелла… [31]

Юнгеров дернулся было сказать, что, дескать, давай сначала потушим пожар, а там сработаемся – и так далее, но у него хватило ума и выдержки промолчать.

Но Ильюхин, видимо, прочитал что-то в его глазах, потому что улыбнулся совсем грустно и снова полез за сигаретами:

– Что ж мы за люди такие? Действительно, что ли, заблудились когда-то? Дикие мысли в голову лезут. Неужели должна была случиться вся эта жуть, чтобы мы смогли встретиться и нормально, по-человечески поговорить?

Теперь вздохнул Александр Сергеевич. Он пошарил по карманам и, не найдя курева, спросил:

– Можно я у тебя сигаретой угощусь?

– Бери, конечно, – протянул пачку Ильюхин.

Они долго курили молча, но молчание это не было тягостным. Они просидели в кафе еще несколько часов, выпили много чашек кофе и выкурили еще больше сигарет.

Юнгеров и Ильюхин расстались, лишь когда уже совсем рассвело, договорившись о следующей встрече этим же вечером. Они оба смертельно устали, но не друг от друга…

…А Егор Якушев, спасать которого от тюрьмы договорились Юнгеров с Ильюхиным, спал под охраной в больничной палате, усыпленный обезболивающими и успокаивающими средствами.

Ему снился странный сон – будто он входит в необъятную гостиную какой-то странной усадьбы. Посреди гостиной стоял огромный стол, на грубой бесконечной поверхности которого лежала разная снедь и стояли бутылки. Якушев пригляделся сквозь странный малиновый сумрак и узнал сидевших за столом людей. Это были Юнгеров, Ильюхин, Крылов и Ермилов. А еще там сидел Штукин, только не рядом со всеми, а чуть поодаль. И все они доброжелательно смотрели на Егора и улыбались. Штукин тоже улыбался, и не ернически, а нормально, как в тот день, когда он передавал Якушеву дела. Егор от его улыбки чуть насупился и спросил:

– А ты почему здесь? Я думал, ты в аду.

– А ты знаешь, что такое ад? – вдруг спросил его Ермилов. – Не знаешь? Ад – это когда топаешь по раскаленному лунному ландшафту в далекой арабской стране. Идешь давно и идти еще километров двенадцать. Топаешь с частыми приседаниями, потому что почти у всех амебная дизентерия, от которой жопы раскаляются и дымятся. Все время чешешься. На разведку, которая чуть впереди, не надеешься, безразличие полное… Наконец выходишь на точку. Точка – это охраняемый лагерь геологов. Перед лагерем – полотнище цвета выцветших розовых трусов с бодрым лозунгом на русском языке. Везде бродят вонючие козы, которые жуют пустые сигаретные пачки… А местные дети отнимают у них эти пачки, потому что это – единственные яркие штучки на много верст окрест. Яркие даже в козьих слюнях… Вот это ад. Хотя некоторые называли это выполнением интернационального долга. Но дело в том, что выполнение этого долга крайне затруднено воспаленными жопами. Ад не может быть смешным, а кто-то сказал, что нет ничего смешнее, чем напечатанное русское слово «жопа». Но мне – не смешно. Значит, для меня это и есть – ад. А какие еще будут мнения?

Откликнулся Юнгеров:

– Попал я раз в Ивдельские лагеря, когда уже на поселении был. Лесотундра. На вышки вохры поднимаются с опаской, заборы – вот-вот упадут. Вьюга. На построении – весь лагерь. Все стоят, припорошенные снегом. А на трибуне – Хозяин, пьянее грязи, в галифе и дубленке на голое тело. А за ним, на сопке, – выложенный камнями профиль Сталина, метров тридцать на двадцать… Это – ад. А ты, Петр, что нам расскажешь?

Крылов подпер щеку кулаком:

– А я как-то, когда еще на Урале служил, зашел в барак и вижу в воровском углу, отделенном от мужицкой половинки ширмой – иконы какие-то странные… Вроде все как положено, ладанка закопченная, занавесочки из ситца… Пригляделся – а вместо лика Спасителя – маленькая черно-белая фотография. «Что это?» – спрашиваю у смотрящего. А он с трепетом отвечает: «Это Алик Алалаевский, вор авторитетный». Я тогда пошутил, что, мол, у нас свобода вероисповедания, но сейчас понимаю: я был в аду. А тебе, Виталий, как геенна огненная представляется? Бывал ведь там, поди, и не раз?